Танцы на стекле

Turned into an unordered mess during exporting (not Cheb's fault)

Unread postby Lumino. (архив) » 01 Jun 2012, 22:30

На создание темы вдохновила... Аталь, пожалуй. Спасибо, а то этот форум для меня остался бы неизведанной страной)

Попробуем, что ли. Как и сказано выше - это в основном драбблы и миники, но есть пара многоглавок, одна из которых сейчас дописывается, правда, очень медленно.

Если уж решите осчастливить Люми отзывом - пожалуйста, пусть он будет грамотным. Автор будет очень рад видеть вас в своей теме. На критику не скупитесь, нервы крепкие)

В общем, добро пожаловать. А откроем темку маленьким стихотвореньицем:



Так и живем

под майским дождем,

сплетая обман,

впрядая дурман.



Так и живем,

все нам нипочем.

В надежде любить

пытаюсь не выть.



Так и живем

в постели вдвоем.

Цветы орхидеи

весною звенели.



Так и живем,

любовь продаем,

за горстку монет

нарушая обет.



Так и живем,

куда-то идем

за светом луны

дорогой из тьмы.



Так и живем,

на внешность клюем.

Не ценим ни слов,

ни грез или снов.



Так и живем,

и чувства вернем

тому, кто звонил,

ночами смешил.



Так и живем

до краха времен.

Цены нет любви,

лишь деньги важны.



Так и живем,

и чувства сожжем

того, кто любил

да все прокутил.



Так и живем,

и вниз мы падем

без истины чувств,

но с ложью искусств.



Так и живем,

однажды умрем,

растратив любовь

на тысячи слов.
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 01 Jun 2012, 23:07

- Название: [b]Волчьей песней[/b]

- Автор: Lumino.

- Категории: гет

- Жанры: фэнтези, драма, ангст, романтика, сонгфик

- Персонажи и пейринги: Ролар, Шелта

- Рейтинг: R

- Предупреждения: смерть персонажа

- Содержание: Что делать, когда жить мешает запах гари и дым прошлых воспоминаний? Как остаться собой, если потерян смысл жизни? Этот сонг о том, как сохранить себя, когда наступает грань.

- Статус: закончен

- От автора: Вместо эпиграфов используются строчки песни Ivory "Иди, нет, стой!". Один из самых первых ориджей.





[i]1.

Иди! Нет, стой…

Забудь про всякий стыд.

Нет, вспомни бой и скрежет черных плит.

Нет, вспомни рай, и яблони в цвету,

Нет, это — край, ведущий в пустоту!..

Иди! Нет, стой…

Забудь про тяжесть плит.[/i]



Шел третий год магических войн. Соединенное королевство Аория терпело поражение против Союза. Но аорийцы не намерены были сдаваться. Король и министры были в отчаянии. Пришлось мобилизовать всех, кто мог держать в руках меч.

Так началась моя история.

Меня зовут Ролар. Мне двадцать лет, и уже три года, как я играю со смертью.

Я родился в клане Волка, на самом севере Аории. Так уж повелось, что у нашего народа передавалась по наследству способность оборачиваться волком. Когда мне было четырнадцать, началась война. Локальные конфликты далеко на юге, но до нас доходили слухи. Соседнее государство — Союз Ирбиса — решило, что нужно завладеть землями аорийцев. В чем-то их можно было понять: земли Союза располагались в горах и предгорных долинах, а там много не вырастишь. Притом, что Аория занимала практически все плодородные луга и пастбища.

Шесть лет назад король приказал собрать войска со всех поселений. Тогда с войны не вернулся мой брат. Ему было восемнадцать, и он успел оставить после себя только молодую жену и маленького, не рожденного еще ребенка.

Тогда Союз притих, но все понимали, что это ненадолго. В следующий раз война вспыхнула с новой силой — в Союз влились несколько маленьких государств, не устояв перед мощной армией и угрозой уничтожения. Мне было семнадцать, когда ирбисы наконец добрались до нашей страны.

Сначала все не придавали этому никакого значения, решив, что войска королевской армии в силах отразить натиск противника. Но время быстро показало, как мы ошиблись, недооценив врага.

Захватив несколько деревень и пару городов, ирбисы затихли, не предпринимая никаких действий. А потом, получив вымуштрованное подкрепление из плененных городов, двинулись вперед, сметая все на своем пути. Союзники разделились, идя с севера и с юга одновременно. Клан Волка был самым северным поселением Аории, и мой дом первым подвергся атаке.

Я содрогаюсь, вспоминая, как горели симпатичные деревянные домики моего народа и резные волчьи головы на крышах, в ушах до сих пор звенят крики умирающих воинов и женщин. Тогда треть клана — все воины, способные держать в руках оружие — погибли. Они дали уйти остальным, зная, что никто из них не выживет. Ирбисы дрались умело, но этого было недостаточно. Воины клана дорого продавали свои жизни — одну за три-четыре — но их было слишком мало. Что могут три-четыре десятка бойцов против целой армии захватчиков? Меньше чем через час моя деревня горела.

Я был там. Меня не пустили в бой, заставив вместе с женщинами, детьми и стариками укрыться на перевалах. Но мы стояли на плато и видели, как один за другим гибнут чьи-то мужья, братья и сыновья. Последним пали мой отец и два моих брата, которым тогда было двадцать и двадцать два года. Клан Волка разбит, повержен. Наши сердца выгорели дотла, потому что мы видели смерть наших любимых.



[i]2.

Мне двадцать лет, мне тысяча смертей.

Я слышу бред князей и королей,

Я видел рок, висевший над мечом,

Я чувствовал, как в пекле горячо!

Мне двадцать лет…

Мне больно от смертей.[/i]



И тогда я ушел. За моей спиной не осталось ничего. Клан Волка перестал существовать. Ирбисы пошли дальше, а мы хоронили своих мертвых. По обычаю, мы сложили пять больших погребальных костров. Когда огонь занялся, все, кто остался, обратились волками и отдали последнюю дань уважения павшим волчьим воем. Тогда у меня кровь в жилах леденела: столько вокруг было скорби и горя. Тоска, волчья тоска потери пропитывала мою шерсть, намертво въедалась мне в загривок. И я выводил собственную мелодию, присоединяясь к песне своего народа.

Так получилось, что я стал самым старшим в клане, да еще и сыном вождя — самым младшим, потому что остальные сложили свои головы в бою. Я не стал приказывать женщинам и старикам покинуть деревню: это было бесполезно. Я видел боль и ярость в их глазах, желание отомстить. Именно поэтому на следующий день я и несколько особенно яростно настроенных женщин ушли из сожженной деревни, чтобы вступить в армию в каком-нибудь городе.

Мы ничего не умели. Да, в клане были воины, но женщины никогда не брали в руки оружие. Да и мое умение владеть мечом оставляло желать лучшего.

Но нас приняли в армию и поставили в отряд к какому-то аорийцу, отбивать атаки на горных тропинках. В перерывах меня и женщин учили драться. И я постигал эту науку с мерзостью и жаждой. Меня тошнило при мысли об убийстве. Ведь этих людей, ирбисов, кровавыми когтями раздиравших нашу страну, тоже ждали дома. Жены, сестры, матери.

Но перед закрытыми глазами вставал густой черный дым сожженной деревни и остекленевшие глаза отца, а воздухе вдруг начинала звенеть похоронная волчья песнь.

И я стискивал зубы и продолжал учиться убивать. Потому что отныне смыслом существования стала месть.

Мне так и не удалось нормально овладеть умением стрелять из лука, поэтому меня выпускали лишь в ближний бой. Катас, наш командир, был доволен нашими успехами. Ему сначала казалось, что женщины Волка не умеют ничего абсолютно. Но он просто никогда не терял все, что имел. У него дома, в аорийской столице Зеренна, сидели жена и две любимые дочери. Катас всегда изумлялся дикой ярости, бросавшей нас в бой, или огню в глазах. Меня тошнило и выворачивало, когда я убивал. Но у меня не было выбора. Все возможные варианты закончились тогда, когда в рыжем огне горел Дом.



[i]3.

Забудь, забудь о том, что боль была,

Забудь, забудь! Уйди от власти зла!

Жестокий мир опять начнет войну.

Забудь, не верь, что скажут зеркала,

Но помни ту, что так тебя ждала.

Забудь! И помни лишь ее одну!..[/i]



Заканчивался второй год моего пребывания в отряде Катаса. Мне недавно исполнилось девятнадцать, и меня перестали считать безрассудным мальчишкой, только взявшим в руки меч. В глазах отряда я стал, наконец, мужчиной.

То было временное затишье. Атак не было уже почти две недели, и Катас заметно расслабился. Он был прекрасным человеком и замечательным воином, наш Катас. Мужчина сумел разглядеть в нас не горстку перепуганных неумех, а потенциальных бойцов. Я благодарен ему за то, что он принял нас и дал выход нашей ненависти. Иначе со временем, кажется, мы бы сошли с ума.

Кроме мужчин, женщин в отряде было только четверо, и все из клана Волка. Самой молодой из них, Шелте, было почти восемнадцать, а самой старшей, сестре моего отца Шерассе, — сорок два.

Напрасно я каждый раз уговаривал их уйти в город и там помогать лекарям в госпиталях. Они ничего не отвечали, постоянно лишь качая головой, но однажды на один мой вопрос двадцатилетняя Марин ответила:

— Ролар, только поэтому мы еще живы. Точнее, мы уже не живы. Все выгорело там, в черном дыме и огне, который унес тех, кого мы любили!

Ее голос сорвался, а я ощутил, как краска стыда залила щеки. Ведь я чувствовал то же самое.

В тот день все начиналось как обычно. Мы встали и разошлись на посты, по двое, как всегда. Наши места находились метрах в двадцати-тридцати друг от друга, и мы просматривали тропки, ведущие с гор вниз к городу. Я стоял в паре с Катасом, когда услышал свист.

— Пригнись! — заорал я. В дерево, рядом с которым была моя шея, воткнулась стрела.

— Началось, — вздохнул командир и вытащил лук. Мы так и были разделены — в каждой паре лучник и мечник. Правда, лучник должен хорошо уметь владеть мечом, потому что все рано или поздно кончалось ближним боем.

С нашей тропки полезли ирбисы. Я обрадовался: обычно они приходили десятков этак по пять, а сейчас их казалось вдвое меньше. Сзади послышались шаги. Боковым зрением я увидел Орлана и Шерассу вместе с Шелтой и ее напарницей Марин.

Наши товарищи подтягивались поближе к нам, предчувствуя схватку.

— Зададим им из луков, — усмехнулся Катас и приготовился выстрелить.

Но яркий белый свет на миг ослепил нас, а потом я увидел, как командир падает на землю изломанной куклой. Из приоткрытого рта текла кровь.

— У них маг… — прошептал Катас. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что ему не выжить. Одно заклятье — и взрослый сильный мужчина уже вышел из игры.

— Вот, возьми… Теперь ты — их предводитель, — еле слышно произнес умирающий, что-то вкладывая мне в руку.

Я разжал пальцы. У меня на ладони лежало тяжелое мужское кольцо. Простой серебряный прямоугольник, лишенный любых украшений. Только маленькая руна, изменяясь, таяла по мере того, как убывали силы Катаса. Миг — и командир перестал дышать, а на печатке проступило мое имя.

— Ролар!

Я не слышал, что кричали мне вслед воины, за которых я теперь отвечаю, и женщины, которых я поклялся защищать. Я побежал вперед, на ходу вытаскивая меч. Мне нужно было перерезать горло высокому старику, который колдовством убил командира.

Еще одна смерть на моем пути. Еще один повод для мести.

Ирбисы, вскидывая мечи, ринулись ко мне, но я был уже не один. Слева яростно рубилась Шерасса, а сзади несколько раз тренькнул лук, убирая на моем пути врагов. Я лишь с благодарностью подумал о бойцах, которые оставили заставу без защиты, но решили отомстить за командира.

Я схлестнулся с каким-то воином. Тот был умелым бойцом, и на вид я дал бы ему лет тридцать. А мне было девятнадцать, и, хотя я почти два года провел на заставе, мне до него было ой как далеко.

Но перед ним не вставала сожженная деревня и умирающий Катас, отдающий мне тяжелый серебряный прямоугольник. Я крутанул мечом и присел, уходя от удара. Меня вели месть и горе, и сейчас я не испытывал отвращения к тому, что был убийцей. Я лишь мстил.

Мстил за то, что мой отец никогда больше не потреплет рукой по голове, а братья не предложат волком пробежаться по лесу, распугивая зверье. За сломанные судьбы женщин, взявших в руки меч и научившихся убивать. Не женское это дело, и у войны не женское лицо.

Мне не понадобилось много времени. Ярость застилала глаза, но разум оставался холодным. И мужчина, тридцатилетний мужчина, с пеленок взявший в руки меч, оступился под моим натиском и открылся. Всего на мгновение, но мне и этого хватило. За моей спиной тяжело осело на землю тело воина, а я уже шел дальше.

Вот и старик. Он стоял ко мне спиной и посылал заклятье во все стороны. Этот день навсегда отложился в моей памяти: тусклое солнце, еле пробивающееся из-за туч, кипевший бой и высокий старик, которого я должен убить.

Он словно почувствовал меня и повернулся. Вытащил меч и коротко взмахнул, словно предлагая провести учебный бой. Я стиснул зубы. Учеба закончилась.

Видимо, колдовал он гораздо лучше, чем рубился. Я с отвращением вытер меч о траву и поднялся. Меня шатало.

Все ирбисы были мертвы. В отряде нас было двадцать три. Я пересчитал своих. Двадцать один. В сердце что-то дрогнуло.

Мои товарищи встали на колени перед кем-то, скрытым травой. Сначала я увидел Орлана. В нем торчало пять стрел, и он уже не дышал. А рядом…

Шерасса.

Так я потерял первую волчицу.



[i]4.

Я вытер кровь, я переплавил меч!

Приди, любовь, коснись усталых плеч.

Но молча ждет холодная плита,

Пока придет хмельная пустота.

Прощай, любовь!..

Не смог тебя сберечь…[/i]



Мы похоронили их рядом, потому что поговаривали, что между Шерассой и Орланом что-то было. Ей было сорок с хвостиком, ему примерно столько же. Но они все равно встречались, потому что никто не мог точно сказать, увидит ли завтра восходящее солнце.

Шелта замкнулась в себе, расстроенная смертью женщины. Я очень уставал, потому что с гибелью Катаса и моим становлением командиром свалилось очень много обязанностей. В частности, нужно было смотреть за всем, что происходит на заставе, ставить воинов в пары и тройки и попросить город, чтобы прислали двоих новых бойцов.

Это была третья ночь после битвы.

Я уже лег, потому что только что вернулся из патруля и чертовски устал. Однако стоило мне услышать тихие шаги, как я тут же напрягся. Чувства и инстинкты моей волчьей сущности никогда меня не подводили.

Учуяв знакомый запах, я расслабился.

— Заходи, Шелта.

Девушка вошла и опустилась на краешек кровати. Она не поднимала глаз, и я чувствовал, что ее что-то терзает.

— Что случилось?

Она молчала довольно долго. Я уже встревожился, когда девушка начала говорить:

— Понимаешь, эта битва… Я больше не могу, Ролар! Я боюсь, что мы все погибнем, один за другим. Волки живут в стае, но мне кажется, что я потеряла свою стаю. После… после смерти Шерассы я поняла, что конец будет один для всех. Разница только во времени. Я боюсь, Ролар, понимаешь?! Я хочу хоть на мгновение почувствовать себя живой.

Последние слова она выдохнула мне прямо в губы и поцеловала меня. Я не сопротивлялся и ответил. Нет, я не любил ее, но я прекрасно понимал, что она имела в виду. Всех нас ждет смерть. Так почему бы позволить себе хоть на миг представить, что все закончилось?

Я медленно стащил с нее рубашку. Она задыхалась, но все же протянула руки к завязкам на моих рукавах и потянула их, распуская.

Мы стаскивали друг с друга одежду, стремясь сделать все как можно быстрее. Казалось, что секунда промедления будет стоить нам жизни. Я не думал о том, что в мою комнатку может войти кто угодно с отчетом, докладом, просьбой. Я лишь хотел снова быть живым.

Я почувствовал теплую кожу плеча под своими губами. Шелта задрожала, когда я провел руками по ее обнаженной спине.

— Ты уверена? — тихо спросил я, почему-то надеясь одновременно и на согласие, и на отказ.

— Да, — выдохнула она.

Я положил ее на кровать и прилег рядом, лаская пальцами теплую кожу, целуя волосы, грудь, живот, все, до чего мог дотянуться. Она плавилась в моих руках, прижимаясь ко мне и возбуждая оттого все сильнее. Шелта оказалась для меня тем самым воздухом, которым я должен был дышать, чтобы выжить.

— Ролар, я не… Ну, то есть я еще… — сбивчиво начала она, заливаясь краской.

Она еще девственна! О, боги. Я смутно вспомнил, что ее жених тоже погиб тогда в деревне. Бедная девочка… Вот, почему она пошла со мной.

Я был осторожен. Она вздрогнула, когда почувствовала мои пальцы. Я прошептал:

— Успокойся, девочка. Все хорошо, я буду нежен с тобой. Не бойся…

Я не знаю, доверилась она мне или просто предпочла расслабиться, чтобы не было боли. Я осторожно вошел в нее и остановился, взглядом спрашивая разрешения. Не произнося ни слова, она кивнула. Шелта еле слышно вскрикнула, когда перестала быть девственницей, и я успокаивающе поцеловал ее в нос, губы, длинные рыжеватые волосы.

— Не плачь, девочка, сейчас все пройдет.

Наконец она кивнула мне, и я начал двигаться, стараясь делать это не слишком быстро и боясь причинить девушке больно. Она застонала, и ее пальцы вцепились мне в спину. Завтра останутся синяки, но мне было плевать.

Я словно задыхался и двигался рвано, уже не думая об ощущениях Шелты. Она снова научила меня дышать. Я различал вкус воздуха впервые с того дня, когда погибла Шерасса.

Шелта дернулась и застонала. Я держался из последних сил и, войдя в последний раз, упал на нее, не в силах отдышаться. Она лишь перебирала руками мои спутанные черные волосы и тихо сказала:

— Спасибо.

И я понял, за что она благодарила меня. Не за секс, хотя он был неплох. За призрачную иллюзию надежды, что все будет хорошо.



[i]5.

Забудь, забудь о том, что боль была,

Забудь, забудь! Уйди от власти зла!

Жестокий мир опять начнет войну.

Забудь, не верь, что скажут зеркала,

Но помни ту, что так тебя ждала.

Забудь! И помни лишь ее одну!..[/i]



Шелта приходила ко мне каждую ночь. Я совершенно не высыпался, выбиваясь из сил днем и проводя время с девушкой ночами. Боец днем, женщина ночью. В нашей стае остались только четверо: я, Шелта, Марин, Адель и Ноланна.

Минул третий год, когда я был на заставе. От людей, оставшихся в сожженной деревне, не поступало никаких новостей. Совсем недавно в бою пала тридцатилетняя рыжеволосая Ноланна и еще трое бойцов. Ирбисы теснили нас, а в нашем отряде по одному уходили Волки.

Сначала была Шерасса. Теперь Ноланна.

Кто будет следующим? Адель? Марин? Или Шелта?

А может быть я сам?..

Мне уже двадцать лет. Но это не приносит никакой радости. Аория и Союз никак не закончат эту войну, хотя ходят слухи, что очаги сопротивления аорийцев остались лишь на севере. То есть, так называемые «очаги» — вот такие, как эта, маленькие заставы человек в двадцать-тридцать, который кладут свои жизни на весы, не давая ирбисам прорваться вглубь страны. И моя маленькая стая каждый раз теряет еще одну волчицу.

Шелта боялась меня. Днем я был собран и напряжен. За убийство мага мне дали медаль и выразили надежду, что дальше я тоже буду сражаться так же отважно, как прежде.

А во мне словно что-то треснуло, раскололось. Не нужна мне была эта медаль! Человек, научивший меня убивать, мой учитель, мой капитан и командир лежал в земле. Вместе с воинами, один за другим уходившими за грань. А толстые министры слащаво улыбались мне в богатых залах Кантары, города рядом с моей заставой, и заискивающе лебезили.

Еще бы, такой воин отважный!

Меня тошнило от этого фарса. Конечно, что значит жизнь пешки, когда на кону стоит судьба королевства? Кто-нибудь из них когда-нибудь видел, как горит их дом? Как в черном дыму истлевают тела тех, кто положил жизни на этой войне? А у Катаса остались дома жена и две дочери. За моей спиной вставали тени тех, за кого я мстил ирбисам. Отец, старшие братья, Шерасса и Орлан, Ноланна и Катас, все те парни, которых убили здесь, на узкой горной тропке. Меня уже не воротило от запаха крови: казалось, он намертво въелся в кожу, волосы и душу. Я мстил, но месть не приносила мне удовлетворения, лишь глухую тоску и понимание: их не вернуть. Они навсегда ушли туда, где война их не тронет. Они уже пожертвовали жизнями, чтобы тысячи женщин и детей остались на этом свете.

Моя волчица боялась своего волка. Днем я был раздраженным и злым. Но, когда к нам совались ирбисы, я словно превращался в дьявола. Волчий оскал на губах, горящие глаза и так и не ставшие мастерскими выпады мечом. Мне было далеко до Катаса и остальных парней из города, которые держали в руках оружие, как только вставали с колыбелек и начинали ходить. Три года боев научили меня уклоняться, уворачиваться. И не жалеть.

Никогда не жалеть.

Ведь это война, а на войне, так или иначе, умирают.

Это страшный первобытный закон — или ты его, или он тебя. И мои волчицы тоже это знали. Это было у нас в крови: чтобы выжить, надо убить.

Только ночью, когда ко мне приходила Шелта, я вспоминал, что я все-таки живу. Она по-своему привязалась ко мне, хотя мы никогда не говорили о любви. Да и смысл, если завтра может для нас не наступить, а на наших костях будут пировать ирбисы?

Но я любил ее нежно, потому что грубости и жестокости мне с лихвой хватало и днем. Я дарил ей себя, и мы заново учились дышать. Практически каждую неделю кто-нибудь умирал, и тогда Шелта оставалась у меня до утра. Слез не было, но в горле стоял ком.

Я думаю, что они все знали. Знали про меня и девушку, но молчали. Потому что понимали, что каждый по-своему ищет забвения в этом кошмаре.



[i]6.

Иди! Нет, стой!

Забудь про всякий стыд.

Иди! Нет, стой!

Мне слышен голос плит.

Я в двадцать лет, рассеченных мечом,

Почти забыл, зачем они? О чем?[/i]



Всему хорошему рано или поздно приходит конец. Затишье, царившее уже три недели, заставило нас расслабиться, хотя мы по-прежнему ходили в патрули.

— Ролар, это очень подозрительно, — заметила Адель, с которой мы на пару сидели за валуном, просматривая тропку.

— Согласен. Я должен перекинуться и посмотреть, что они задумали.

Женщина недовольно на меня посмотрела и покачала головой:

— Не стоит, Ролар. Они вычислят тебя, и ты пострадаешь. Давай, это сделаю я.

— Нет, Адель. Катас сказал, что я теперь командир. А предводитель не пошлет своих людей вперед.

Этой ночью Шелта снова пришла ко мне.

— Ролар, не надо…

— Шелта.

Она больше не предпринимала попытки отговорить меня. Я стянул с нее рубашку и поцеловал. В сердце что-то тревожно щемило, но я не придал этому значению.

А зря — волчье чутье никогда меня не подводило.

Шелта думала, что я не вижу, что по ее щекам стекают слезы. Да и у меня было муторно на душе. Она привязалась ко мне, к собрату-волку, не думая о том, что охотники все равно затравят меня, пусть и отдав за это пару жизней.

Всем нам было суждено сгинуть на этой заставе.

Мы любили друг друга всю ночь, до самого рассвета. А с первыми лучами солнца я ушел, оставив Шелту спать. Она выглядела трогательно беззащитной: рыжие волосы раскинулись по подушке, а руку девушка подложила под голову. И лицо — такое спокойное и умиротворенное, что у меня сжалось сердце. Через пару часов ее поднимут в патруль, и Шелта снова пойдет воевать.

Я вышел наружу из домика и вдохнул холодный утренний воздух. Заканчивалась осень, скоро выпадет снег.

Трансформация была очень неприятной. Я так давно не принимал эту форму, что уже забыл боль и дикое чувство страха ошибиться, не смочь, не перекинуться. Это действительно очень мучительно: чувствовать, как изменяются кости, а из-под кожи прорастает шерсть. Но ведь боль как плата за дар — это справедливо, не так ли?

Я встряхнулся и медленно потрусил вокруг, надеясь выйти к маленькому тайничку, откуда был прекрасно виден лагерь ирбисов.

До него было не так далеко, полчаса хорошего ходу. Естественно, на лапах. С этой войной я совсем забыл, каково это: чувствовать ласковый ветер в своей шерсти, слышать, как шуршит мышка в траве, и улавливать тысячи запахов.

Я осторожно подобрался к расщелине в скалах и выглянул туда. И обмер. Стройные ряды ирбисов медленно вышагивали, направляясь к моей заставе.

Медленно и осторожно я попытался вылезти из расщелины, но увесистый камень скатился из-под моих лап и с грохотом полетел вниз по склону.

Надо признать, лучники у них прекрасные — думал я, пытаясь заставить себя бежать быстрее. Стрела вскользь задела меня, и на боку шерсть окрасилась красным. Мне нужно было предупредить моих людей о нападении. Я несся, как мог, но нутром чуял — не успею.

Я уже слышал лязг мечей и свист стрел. Ирбисы по количеству превосходили нас минимум раза в четыре, и шансов не было.

Я мог сделать только одно. Я мог встать и умереть в этой битве вместе со своими людьми. Но сначала… Я присел на задние лапы и громко, пронзительно завыл, вкладывая в незатейливую волчью песнь тоску, боль и просьбу помочь. В городе знали, что я могу быть зверем, и крик должен быть услышан.

Я поднялся на ноги уже человеком. За яростью я не заметил боли трансформации и привычного страха ошибиться. Хорошо, что одежда и оружие не исчезают. На ходу вынимая меч, я бежал к своим людям.

Шелта рубилась рядом с Аделью. Женщины работали слаженно, и пока ирбисам не удалось пробить их защиту. Я бросился к Марин, на которую наседали сразу трое. Меч прокрутил полукруг и снес голову одному от врагов.

Я не знаю, сколько времени мы бились, ожидая помощи. Я мог только смотреть, как мои воины по одному умирают, захватив с собой четверку-пятерку врагов. У ирбисов не было того, что было у нас: осознания, что нам некуда отступать. Особенно мне и моим волчицам. За нашими спинами горела деревня Волчьего клана, и очищающий огонь уносил тех, кто уже никогда не вернется назад.

Кровь заливала мне глаза — какой-то расторопный воин оцарапал мечом лоб. В боку что-то жгло, но было не до этого, я был весь поглощен схваткой.

Сзади раздалось ржание и стук копыт. Я устало улыбнулся — помощь подоспела. Конники Кантары оттеснили нас и со свежими силами вступили в бой. Я опустил меч, утирая кровь, текущую со лба. И тут мой взгляд застыл.

На траве лежали три мои волчицы. И одной из них была Шелта.



[i]7.

Забудь, забудь о том, что боль была,

Забудь, забудь! Уйди от власти зла!

Жестокий мир опять начнет войну.

Забудь, не верь, что скажут зеркала,

Но помни ту, что так тебя ждала.

Забудь! И помни лишь ее одну!..[/i]



Меня зовут Ролар. Мне двадцать один год, и у меня не осталось ничего, ради чего стоит жить. Памятная битва у заставы унесла жизни большей части моих людей.

Адель. Марин. Они лежали рядом, такие спокойные, будто просто спали.

И Шелта. Она была еще жива. И перед смертью сказала мне:

— Прощай, серый брат. Не грусти обо мне. Я люблю тебя и всегда буду с тобой. Живи и отпусти меня. До встречи, Ролар...

Чиновники и министры выдали мне ордена за оборону города и героизм. Опять фарс. Им нет дела до сотен погибших по всей стране, до разрушенных семей детей-сирот. Им важна лишь победа в этой чертовой войне, которая забрала с собой всех, кого я любил.

Братья. Отец. Шерасса. Орлан. Катас. Ноланна. Адель. Марин. Шелта.

Они все уходили по одному, и стая слабела. А последней ушла моя волчица, и я остался один. Моя мать умерла, когда мне было восемнадцать — не выдержала горя от потери мужа и сыновей и сгорела в одночасье, как свечка.

Я волк, свободный как ветер и такой же одинокий. Моя человеческая ипостась не смогла вынести горя. И на смену ей пришел зверь. Ведь зверю легче переносить боль и эмоции. Они притупляются, будто смотришь сквозь запотевшее стекло и видишь лишь очертания.

Моя стая погибла, и я, ее одинокий вожак, тоже последую за ней. Это случится не сегодня, и я буду жить, как просила Шелта.

Серые братья и сестры. Я вас помню.

Ветер с сочувствием гладит меня по загривку, а где-то неподалеку волки подхватывают мою песнь и присоединяются ко мне.

Я приду к вам, обязательно приду.

Жди меня, моя стая.

Каждую ночь люди слышат тоскливые звуки, полные боли и скорби. Но им не приходит в голову назвать это воем. Потому что они знают — это песня. Волчья песня.



[i]«Иди! Не стой!» — мне голос говорит…[/i]
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 01 Jun 2012, 23:26

- Название: [b]Вера в белое[/b]

- Автор: Lumino.

- Категории: гет

- Жанры: ангст, романтика, фэнтези, драма

- Персонажи и пейринги: Ноэль/Хайрок

- Рейтинг: R

- Предупреждения: смерть персонажа

- Содержание: Никогда не спускайся к ним, слышишь? Нет доверия тем, кто не рожден для неба и отвергнут им.

- Статус: закончен

- От автора: Строчки принадлежат 7Б - "Летим с войны". Приятного прочтения. Стиль странный, не спорю.



[i]1. Осень



В синем небе руки в стороны,

Черным цветом заколдованы

Ты да я, я да ты,

Да молодые вороны.

Песнь скромная, мысль бездонная,

Осень желтая, жизнь бессонная.

Ты да я, я да ты,

Да без сна до весны.[/i]



Деревья – ярко-желтым пятном, умирающей агонией далеко внизу. Ветер – полушепотом, неясными шорохами воздуха под крылом. Серое небо над головой хмурится, предвещая скорые холода.

— Ноэль?

Я поворачиваю голову к брату, чуть улыбаясь. Альтр – отражением меня самой, черными волосами до плеч и яркими глазами цвета песка, который согревают солнечные лучи. И крылья, черные, как у ворона. Хотя почему как?

Крылья ворона.

— В эти края пришла осень. Скоро придет время улетать отсюда.

— Я знаю, — тихо, потому что сердце сжимается от тоски.

И так каждый раз – полгода человек, полгода черный ворон, что хриплым карканьем возвещает смерть. Мой народ, ночные летуны, был наделен крыльями и жил на высоких плато в горах, куда не могли добраться люди. За гордыню, жадность и свое высокомерие их настигло проклятие, и теперь всегда с приходом осени, когда солнце – скудной свечкой на помрачневшем небе, а ветер – ледяными поцелуями дождя, мы покидаем эти края, чтобы возвратиться лишь с наступлением весны. Холод не дает нам оставаться людьми, и сами собой перья – легкими росчерками пуха по телу, хриплый клекот – заменой певучего человеческого голоса.

— Надеюсь, ты не оставила после себя никаких следов?

— Конечно, нет, что ты, — заставить себя улыбнуться, не давая понять, что за противоестественная скорбь одолевает сердце.

Каково это – жить здесь, когда тусклая серая ноябрьская осень сменяется жестокой декабрьской зимой? Я не знаю. Я не знаю, что такое снег. Да, это маленькие белые крупинки, которые падают с неба, а еще бывает лед – застывшей, мертвой водой. Я никогда этого не видела, потому что холод изгоняет нас отсюда.

Полгода мы живем, как придется, поодиночке, в городах, подрабатывая лекарями, кузнецами, плотниками, изредка встречая себе подобных. Люди не любят ночных летунов – слишком велика их сила. Говорят, что когда-то мой народ властвовал на небе и на земле, но боги прокляли нас, и теперь мы обязаны вечно скитаться по этим долинам, каждую зиму оставляя их до следующей весны. Лишь холодные объятия ветра и пасмурная улыбка солнца заставляют нас снова собраться вместе, чтобы вороньей стаей покинуть эти края в поисках теплых мест.

Альтр смеется, подрезая меня, и я с удовольствием выписываю в воздухе фигуры, наслаждаясь одним из последних полетов в этом году. Скоро перья заменят мне кожу, а клекот моих собратьев – голоса людей.

Но мне все равно больно, вот так, будто каждый взмах черных крыльев – последний, а сердце – тревожным предчувствием неотвратимой беды.



[i]2. Пропасть



Ты да я, я да ты

Летим с войны.[/i]



Мы встречаемся на плато, потому что предчувствие близких холодов сгоняет нас вместе. Ночных летунов много, но еще больше тех, кто уже превратился. Таких больше половины, потому что с возрастом время – убегающим сквозь пальцы теплым песком, утерянными секундами. С каждым прожитым годом все труднее превратиться обратно в человека, потому что простые птичьи инстинкты затмевают разум. Вот и сейчас те, кто обратился, улетят на юг, в поисках нового места для жилья, а оставшиеся будут здесь, пока не обратится последний.

Альтр быстро ныряет в толпу, и я теряю его. Брат был где-то совсем далеко, и я не видела его почти три месяца, только несколько дней назад ощутив слабый отголосок его присутствия за несколько километров от города.

— Как лето? – Льис подбегает ко мне и обнимает: мы не виделись все время, что были людьми. Глаза – сухостью и жжением, горло – комком, что не дает нормально дышать. Я так долго была вдали от всех, что позабыла, как они выглядят.

Ночные летуны.

Нет, это не те вороны, что каркают с крыш городских домов или с веток деревьев. Вороны, те, какими мы становимся, гораздо больше по размеру и изящнее, похожие на орлов. Иссиня-черные перья и желтые янтарные глаза.

— Ноэль!

Я оборачиваюсь и попадаю в объятия матери, что со слезами смотрит на меня.

— Где ты пропадала, Ноэль? Альтр с трудом нашел тебя!

— Мама, мамочка… — шепотом, сквозь выступившие все-таки слезы.

Это ее последнее превращение, я знаю.

— Не переживай, — она бодрится, но голос – дрожащей струной лютни, трепещущей на ветру свечой, что вот-вот угаснет навсегда.

Я чувствую, как ветер становится все холоднее, обнимая ее за озябшие плечи. Она странно выгибается, а я обреченно смотрю на маму, словно не понимая, что происходит.

— Я люблю тебя, Ноэль!

Отчаянный крик – похоронным воем ветра по ушам, и я тянусь к ней, но Альтр хватает меня, не давая приблизиться к маме. Громкий резкий клекот – набатом, заглушающим для меня все остальные звуки, потому что на месте матери бьет крыльями большой ворон, чьи желтые глаза – теплее раскаленных углей и ранят сильнее острия меча по коже. Я бросаюсь к маме, падаю, захлебываясь криком пополам со слезами, чувствуя странную дрожь. Превращение грозит захватить и меня, потому что потрясение настолько сильно, что я почти ощущаю прорезавшие кожу перья на своих руках.

— Остановись, Ноэль! Еще не время! – отчаянный шепот брата – константой, постоянной в бесконечной круговерти, когда я не понимаю, кто я – человек или умирающая птица, что бьет руками-крыльями по холодному равнодушному камню плато, пытаясь дотянуться до той, что оставила меня одну, совсем одну.

Отец ушел три года назад и больше не вернулся, потому что его время истекло – тягучими маленькими песчинками, бездарно потраченными месяцами, когда мы не виделись.

Летуны поднимаются, и люди расступаются, давая им дорогу. Моя мать идет в самом конце, неуверенно ступая лапами, будто камень – лживый зыбучий песок, в котором так легко увязнуть, упасть вниз, в пропасть, что зияет рядом с нами оскаленным провалом.

Вороны по одному взлетают, и их клекот ранит мне сердце – острым ножом, вошедшим в тело. Мама оглядывается, и слезы жгут мне глаза – раскаленной водой, осознанием, что она уходит навсегда.

Брат поддерживает меня за плечи, пока последний из воронов не исчезает на горизонте.



[i]3. Ветер



Ты да я, я да ты

Летим с войны.[/i]



Проходит несколько дней после того, как мама обратилась и покинула меня. Я не нахожу себе места, летая над пожелтевшими лесами. Почему я не северная сосна, что никогда не увянет, всегда оставаясь свежей и зеленой, пусть даже воздух – холоднее дыхания смерти и равнодушнее полной луны?

Я встречаю его в хмурый пасмурный полдень, когда солнце – еле заметными пальчиками-лучами сквозь плотное одеяло серых туч. Сердце привычно пропускает удар, и я снижаюсь, опускаясь на ветку дерева.

Он высок и строен, лицо – равнодушная маска богов, совершенная в своей холодной красоте. Светлые волосы беспорядочно разметались по плечам. Мое проклятие, моя любовь.

Издевка природы или шалость разума? Ночные летуны любят один раз и всю жизнь, оставаясь со своей парой до самой смерти. Мама и отец прожили вместе двадцать лет, деля на двоих вороний клекот и веселый человеческий смех, поцелуи и шорох ветра под черными крыльями. Почему, ну почему я не могу так – рядом, прикосновением рук к теплой коже, поцелуями и горячечным шепотом, когда целого мира слишком много?

Потому что он человек, а я – ночной летун. Потому что любой из людей, кто раскрывает нашу сущность, рано или поздно предает нас.

Он недвижимо стоит на поляне, а затем резко вытягивает меч из ножен. Капитан стражи города, где я жила. Движения его отточены годами схваток, опыт позволяет найти врага даже с закрытыми глазами.

Он танцует по поляне, а ветер поднимает с земли мертвые желтые листы, заставляя их танцевать вместе с ним. Мне кажется, что я даже слышу музыку, что сопровождает его и листья, сорванные с деревьев и поднявшиеся с земли. Он кружится в желто-оранжевом вихре и сейчас кажется мне богом.

Ветка под моей ногой трескается и падает вниз, увлекая за собой. Черные крылья раскрываются, и я пытаюсь выровняться, чтобы не упасть на землю, но ничего не выходит. Я приземляюсь у подножия дерева, успев лишь чуть-чуть смягчить свое падение.

Он поворачивается ко мне, сжимая руками холодно сверкающий меч, и я закрываю глаза, потому что черные крылья – тьмой по бокам от меня и нет сил сложить их, заставляя исчезнуть.

— Ты – ночной летун?

Голос недоверчивый, но беззлобный, скорее удивленный. Я слышу, как он подходит ближе, словно не доверяя мне. Подбородка касается острие меча, и я поднимаю голову, чтобы не напороться на лезвие.

Смотрю на него и вздрагиваю – глаза в глаза, прямиком в светло-голубую гладь реки, что таит в своих водах коварные омуты.

— Ты ведь Ноэль, верно?

Я ничего не отвечаю, глядя на него, запоминая черты лица и цвет глаз.

— Я искал тебя. Ты пропадаешь каждый год, а я все время ждал тебя. Ты нужна мне, Ноэль!

Слова – колдовским дурманом в душу, белесой дымкой в глаза, и я верю ему, верю, потому что знаю – он не может лгать мне. Кто угодно, только не он.

— Почему, Хайрок?

— Я полюбил тебя. Будь ты трижды порождение дьявола – я люблю тебя.

Он склоняется ко мне и целует, острие меча исчезает, и я отвечаю ему, и плевать, что время – убегающими секундами, предостерегающим шепотом ветра и шорохом надвигающихся холодов.



[i]4. Дрожь



Ветер с севера, пуля холодная.

Вера в белое, смерть голодная.

Я да ты, ты да я,

Да занебесная религия.

Ночь в стакане — к светлой памяти.

Превращаем камень в памятник

Я да ты, ты да я,

Да песня наша модная.[/i]



Весь день мы проводим в лесу, на земле. Даже небо сегодня – равнодушным серым сумраком, что не манит меня вверх ломотой в теле, что снова хочет ощутить ласку встречного ветра.

Хайрок приводит меня домой, когда снаружи холодает, и изо рта вырывается пар. Я дрожу, когда он протягивает мне кружку:

— Выпей.

Слова – раскаленными иголочками по коже, взгляд – горячее любого вина. Я залпом опустошаю чашу и обхватываю себя руками, пытаясь унять предательскую дрожь тела. Хайрок подходит сзади и касается плеч – мурашками по спине, каким-то предвкушением, что заставляет сердце плавиться от нежности.

Он поднимает меня на руки и несет наверх, где уже разобрана кровать. Опустив меня, Хайрок выпрямляется и собирается уйти, но я сама цепляю его за рукав и шепчу:

— Пожалуйста…

Он не спрашивает, просто ложится рядом, и его дыхание – дрожью по телу, знакомым теплом. Я сама поворачиваюсь к нему, обнимая, потому что знаю, эта ночь – единственным лучом среди полумрака туч, последней песчинкой в чаше бесконечного Времени.

Поцелуи, объятия – горячее солнечного света, и я тону в нем, шепчу его имя, слыша рядом тихое прерывистое дыхание и чувствуя сильные руки на своем теле. Я согреваюсь в его пламени, отчетливо понимая, что эта ночь – последняя.

Я чуть вскрикиваю – раненой птицей, что падает, изгнанная жестоким небом вниз, но замолкаю, потому что ощущаю поддержку сильных рук, что не дают ей разбиться. Хайрок гладит мои волосы, что-то шепчет – я не разбираю слов, потому что сейчас мне важно лишь одно – он здесь, со мной.

От его движения я захлебываюсь – поднятыми волнами теплой реки, задыхаюсь – жестким, слишком плотным воздухом, что внезапно сгустился до металлической прочности. Мне слишком тяжело дышать.

Хайрок смотрит мне в глаза, и я скольжу взглядом по его лицу, запоминая: прямой нос, чуть загорелая за лето кожа, светлые-светлые глаза – голубые перекаты быстрой теплой реки. Я задыхаюсь стонами, царапаю его спину, плечи, тянусь к губам поцеловать, ощутить вкус горечи и пылающий огонь.

Он что-то шепчет, и я разбираю в его голосе:

— Люблю, люблю…

Я понимаю, что значит умереть от счастья – вот так, когда любимый человек – половиной твоей души, горячее любого пламени и ближе, чем все родственники.

Хайрок целует меня, и я отвечаю, прижимаясь все ближе, потому что кажется, будто миг – и он исчезнет, а я снова окажусь в кромешной тьме, одна, черным вороном среди снежного города.

Мне хочется кричать, потому что он – мой, а я – его. Ночные летуны любят лишь раз в жизни, и плевать, что скоро я улечу отсюда. Он ведь дождется меня, правда?

Последняя вспышка – обжигающим огнем по коже, лихорадочными поцелуями, и я стискиваю его пальцы в своих.

Еле слышным шепотом, мольбой умирающей птицы:

— Дождись меня, Хайрок…

И шорохом ночных теней:

— Дождусь.



[i]5. Полумрак



Ты да я, я да ты

Летим с войны.[/i]



Утро застает меня на плато, где я смотрю, как поднимается солнце. Сегодня температура упала еще ниже, и крылья появляются сами собой, обнимая мое тело, пытаясь хоть как-то защитить его от холодного воздуха.

— Где ты была?

Альтр стоит позади меня, хмурый, как вчерашние тучи. Кажется, у меня все написано на лице – дурацкой счастливой улыбкой, что против воли появляется на губах.

— Зачем, Ноэль? Ты ведь знаешь, что небо отвергло людей! Им нет веры, ты не сможешь быть с ним, как ворон никогда не полюбит кота!

Слова Альтра – болезненным прочерком острия меча по самому сердцу, и я морщусь, но даже это не может заставить меня отказаться от Хайрока.

— Он мой. Он будет ждать меня.

Брат смотрит на меня, и в глазах – молчаливое изумление, а потом он хохочет, практически согнувшись пополам, так, что короткие черные волосы неровными прядями закрывают от меня его лицо.

— Он пообещал… А ты и поверила, дура?

Слова неожиданно жестко бьют меня в солнечное сплетение, и я некоторое время не могу вдохнуть, потому что затвердевший воздух – плотнее стали.

— Ты не понимаешь, Альтр, — фыркаю, отвернувшись, пытаясь скрыть, что брат все-таки посеял недоумение в моей душе.

— Тебе всего лишь девятнадцать, Ноэль. И ты никогда не перестанешь быть наивной дурочкой.

— Замолчи! – гримаса искажает мое лицо, а ярость – плотным туманом в сознании. – Перестань так, Альтр! Ты всегда был мне хорошим братом, не порти все именно тогда, когда оно только начало налаживаться!

Мне больно, действительно больно – слышать, как брат, единственный, кто остался мне на этом свете, рушит мою мечту.

— Люди всегда предавали и предают. Святое небо лишило их крыльев, и потому нет веры тем, кто рожден ползать на земле, — с презрением произносит парень.

Я молчу. Мне нет сил возражать ему, потому что в этом нет смысла – сегодня я отправлюсь вслед за своей семьей, туда, где солнце – вечным теплым огнем, а трава – зеленее игл сосны, где ветер – ласковыми руками по спине, а небо – цвета, что неведом людям.

Мне больно, потому что, улетая отсюда в очередной раз, я оставляю здесь половину себя. Вороны собираются постепенно, и к восходу, когда солнце согревает мои волосы, на плато стоят те, кому предстоит долгая дорога на юг.

Дрожь стискивает тело, перья рвутся из-под кожи, и руки становятся крыльями. Тело – легким пухом, и мир меняется. Зрение позволяет разглядеть землю далеко вокруг, а птичья сущность не чувствует холода.

— Истинная любовь не знает препятствий, — слышится мне чей-то голос, но, когда я оборачиваюсь, никого рядом нет.

Альтр первым поднимается в воздух, а я взлетаю последней, потому что даже разум ворона понимает – больно. Очень больно, будто бы я застыла посреди вечного белого снега, которого никогда не видела.



[i]6. Зима



Ты да я, я да ты

Летим с войны.[/i]



Здесь тепло. Здесь небо – голубое, ласковое – рукой матери, что треплет меня по волосам, как когда-то давно.

Но мне здесь нет места.

Проходит месяц, одна шестая часть срока, отпущенного мне здесь, пока не сойдет снег там, где я родилась. Нетерпение с каждым днем глодает меня все сильнее – собакой, что обгрызает измусоленную кость.

Я больше не могу находиться здесь. Проклятье не дает мне снова стать человеком, но я ведь могу долететь и в обличье ворона, правда? Альтр лишь смотрит на меня желтыми глазами, где скорбь перемешана с любовью – полынно-терпким сладким напитком.

Я взлетаю и еще долго слышу прощальный крик брата, что остался далеко позади, где ветер – теплыми шорохами. Моя дорога лежит на север, туда, где не сошел снег.

С каждым километром лететь все труднее – холод преследует меня, но я должна, я обязана попасть к Хайроку, узнать, как он там. Я одолеваю путь за день, и к полуночи прибываю в город.

Пропускаю патрули, сидя на крыше, дрожа от жестокого холода. Сверху тихо падает снег – танцующим пеплом, холодящим мои перья. Так вот какой он – сверкающим полотном в свете призрачной луны, что серебрит мой силуэт, делая похожей на призрака.

Дом я нахожу сразу и долго ищу окно комнаты, где спит Хайрок. Мне трудно уцепиться за деревянные стены, чтобы что-нибудь разглядеть в полумраке за стеклом, но потом я замечаю слабый свет и лечу туда. Сердце разрывается от счастья, и я кое-как всаживаю когти в толстое дерево, пытаясь закрепиться на стене, и заглядываю в окно.

Дрожь охватывает тело могильным холодом, и мне кажется, что я слышу тихий звон: так разбивается душа.

Хайрок лежит на кровати, до пояса укрытый толстым одеялом. А рядом с ним – красавица-девушка, светловолосая, обнаженная, прекрасная, как свет полной луны.

[i]«Дождусь».[/i]

Я не слышу того, как птичий клекот разрезает тишину города и отовсюду на звук бегут стражники. Я не вижу, как в комнате вскакивает Хайрок, не замечаю растерянного взгляда, которым он окидывает мое птичье тело.

Я поднимаюсь вверх, к небу, собираясь покинуть проклятый город. Холод – искусной ищейкой, которая минует главную дверь и входит через черный ход, обнимая меня стылыми пальцами и даря ледяные поцелуи крошечных снежинок.

Я пытаюсь взлететь, но тело дрожит от холода и не слушается. У ворот уже собралась стража: они заряжают луки, а я пытаюсь взлететь выше, спастись, суметь вырваться отсюда. Я замечаю знакомый силуэт и медлю, и это мгновение меняет все.

Тонкий посвист возмущенной тетивы – болью, болью, бесконечной болью в правом боку и крыле, пробитых острыми стрелами. А еще – последней, самой последней стрелой, что пустил Хайрок – в сердце. Но она проходит мимо, застряв в крыле, и я теряю высоту, кувыркаясь и падая вниз.

Снег встречает меня ледяными объятиями, и я чувствую, как изменяется тело. Крылья, в отчаянии хлещущие по земле – скребущими по снегу руками, судорожный клекот – человеческим криком.

Тот, кто однажды предал небо, предаст и женщину.

Жаль, что я поняла это за миг до конца.

Сознание – вспыхивающими и гаснущими искрами.

— Будем добивать?..

— Нет, сама сдохнет к утру, тварь…

Боль – танцующей в теле горячей водой, раскаленной, взбешенной рекой, покинувшей свои берега.

— Прости меня, Ноэль. Но мне посулили немало денег, если я сумею убить ночного летуна. Лгать тебе было просто, не так ли? – Хайрок приподнимает мой подбородок, и я смотрю в его равнодушные глаза.

Он встает и безразлично произносит, уходя:

— Прощай, Ноэль.

Мир – взорвавшейся звездой, ускользающими сквозь пальцы тающими снежинками, что медленно убивают меня.

Я нахожу в себе силы подняться и расправить черные крылья, раскинуть руки и взлететь, шатаясь, с трудом, лететь, несмотря на усилившийся ветер, что грозит сбить меня, поволочь по равнодушно-холодному снегу. Метель слепит меня, залепляет глаза, ветер коварно шепчет что-то на ухо, предавая меня: слишком холодно, слишком поздно для тебя, ночная летунья…

Я опускаюсь на плато, откуда отлично виден город. Сил хватает лишь на то, чтобы как можно осторожнее рухнуть на стылый камень, покрытый снегом.

Я падаю на спину, глядя в небо, откуда невесомым ледяным пухом, кружась, спускается моя смерть. Люди не умеют лгать, верно? Нет. Только они и лгут, а небо, святое, вечное небо, только он и остается верным к своим детям, ночным летунам, проклятым воронам, чья судьба – однажды сгинуть среди вечного снега.

Сил хватает на то, чтобы еле слышно, даже не перекрывая гудящего ветра, запеть, тонко, неуверенно, в последний раз. Петь, восхваляя солнце и небо, проклиная тех, кто погубил мой народ.

Сколько нас было – таких? Тех, кто пошел за людьми, сулившими счастье и любовь и в результате предавшими за горсть монет? Я не знаю.

Я закрываю глаза, чувствуя, как на ресницах оседает невесомый снег. Песня, последняя лебединая песня льется над плато, звуки подхватывает ветер и швыряет на тусклый и безразличный город, равнодушный к смерти других.

Где-то там, в теплом доме, звуки настигают стрелявших стражей, и они замертво падают на пол. Далеко отсюда Хайрок хватается за горло: еле слышная музыка душит его не хуже удавки.

Я замолкаю, прислушиваясь к растворяющейся в звуках ветра песне. Крылья беспомощно раскинулись по земле, и я чувствую ласковые пальцы на окровавленных перьях – мама.

Я почти вижу ее, среди солнечного света и тепла, и холод зимней ночи уходит, уступая место земле, где небо – такого оттенка, что не ведают люди.



[i]В синем небе руки в стороны.

Черным цветом заколдованы.

Ты да я, я да ты,

Да молодые вороны.[/i]
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 01 Jun 2012, 23:48

- Название: [b]Мне до тебя[/b]

- Автор: Lumino.

- Категории: гет

- Жанры: ангст, романтика, POV

- Рейтинг: PG-13

- Предупреждения: нет

- Содержание: Мне до тебя - сотни ненаписанных писем, белых птиц, которые рано или поздно сгинут в алых крыльях костра.

- Статус: закончен

- От автора: больно, серо и тоскливо.



[i]Если хочешь,

Правда,

Если хочешь, можешь уйти,

Если можешь, лучше останься.

Птицами, «Утиль»[/i]



Мне до тебя совсем недолго – каких-то полчаса. Звонок, знакомый голос. Просто отключить гордость и встретиться, и плевать на последствия. Только вот будет ли она, эта встреча?



Мне до тебя ночи бессонные. Принц на белом коне, да не мой. И принц ли? Так, рыцарь, по счастливой случайности проезжавший мимо. Тот, кто руку подал, когда я валялась в грязи, разбитая, униженная, никому не нужная. Просто рыцарь, друг, защитник. Не любимый и не нареченный.



Мне до тебя десять тысяч сообщений в переписке. Не много и не мало – просто десять тысяч тоски и радости. Просто слова и строчки о любви и о ненависти, о предательстве и о мести, о надежде снова жить.



Мне до тебя боль одиночества. Такого, когда кажется, что всем плевать, а молчание в аське, контакте – молчание мира вокруг. Когда с каждой секундой одиночество приобретает четкость и объем. Оно имеет даже цвет: грязно-серый, тусклый, как осенние облака.



Мне до тебя десятки ненаписанных строк. Тех, которые печатаешь в ворде, зная, что они никогда не увидят свет. Потому что это будет слишком, слишком искренне, подлинно. А несмотря на все красивые слова о горькой правде, люди предпочитают приторно-сладкую ложь.



Мне до тебя часы разговоров. Хочется говорить, захлебываясь словами, как ледяной водой, потому что столько всего нужно рассказать – а времени-то всего пара часов да с десяток минут. Пара часов? пара мгновений - и все, карета превращается в тыкву, а Золушке пора обратно в свою лачужку, посуду мыть да пол подметать.



Мне до тебя тонны сигаретного пепла. Вредно? Конечно. Зато горечь на губах как нельзя лучше дает понять, что все это: одиночество, тоска и пустота – реальность. Все эти розовые мечты о любви и тихой спокойной радости так и останутся грезами, которые никогда не обретут терпкого привкуса дыма. Никогда не будут воплощены.



Мне до тебя боль где-то глубоко в груди. Сколько нужно, чтобы разбить сердце и переплавить его? Оказывается, совсем немного – несколько дней, недель, месяцев. Сколько нужно, чтобы привязаться к человеку, точнее, позволить себя привязать? Всего чуть-чуть, а с каждым днем тонкая ниточка становится все толще, пока не превращается в прочный канат.



Мне до тебя тусклый свет монитора. Протянуть руку, коснуться его, провести пальцами – кажется, будто ощущаешь знакомое тепло. Наверное, так сходят с ума.



Мне до тебя слепящий белый снег. Цепляться за него, за эти сквозь пальцы ускользающие дни, когда снег еще не сошел. Кажется, что если его не станет – и тебя не станет. Меня не станет. Нас, этого несмелого призрачного «нас» не станет.



Мне до тебя слезы комком где-то в горле. Невыплаканные, застрявшие внутри, мешающие дышать. Такие, которые до последнего остаются, пока не наступает конец. И тогда они проливаются наконец, заставляя чувствовать, как вырывают что-то из груди. Будто выкорчевывают из сердца эту неправильную, глупую… привязанность.



Мне до тебя в памяти вырезать черты лица. Кто знает, когда мы встретимся, а если и суждено увидеться – сколько пробудем рядом? Просто запомнить, на внутренней стороне век чтобы отпечаталось, чтобы во сне вновь увидеть.



Мне до тебя голос нежный. По телефону всего лишь, да и пусть, хоть так услышать. Чтобы таять от хриплого шепота, от всех этих «скучаю», «приезжай, пожалуйста», «я хочу к тебе». Чтобы среди дня вспоминать и чувствовать, как на миг сбивается с ровного ритма глупое сердце.



Мне до тебя по разным берегам одной реки. Тебе – медленно, по кусочку в день удалять из памяти воспоминания о ней. Мне – корчиться на полу, заходясь криком. Вырывать сразу, в один миг, всегда больнее.



Мне до тебя эта незавершенность.



Мне до тебя эта тоска.



Мне до тебя эта глупая болезненная любовь.



А сколько тебе до меня?
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 02 Jun 2012, 10:12

- Название: [b]Белые перышки[/b]

- Автор: Lumino.

- Категории: гет

- Жанры: фэнтези, драма

- Персонажи и пейринги: Мариан, Хоар, Тебрис

- Рейтинг: PG-13

- Предупреждения: смерть персонажа

- Содержание: Они – перевертыши, так их обычно называют. Могут принимать любой облик, но в момент смерти возвращаются к своему истинному обличью – существа с крыльями. Перед гибелью они теряют перья, и те опадают на землю, превращаясь в драгоценные камни. Теперь вы понимаете, о чем я говорю?

- Статус: закончен

- От автора: Бронзовый призер конкурса "Лучший враг".





В таверне было людно и шумно, и Мариан с раздражением поморщился, сидя за стойкой. Хотелось тишины и покоя, а не возбужденного жужжания посетителей, но, к его великому сожалению, заказчик назначил встречу в наиболее людном месте в городе.

- Хей, ждете уже?

Мариан чуть повернулся, увидев крепкого мужчину в невзрачном сером плаще. Черты его лица были какими-то будто смазанными и не откладывались в памяти: если бы охотник встретил его завтра, то не узнал бы заказчика.

- Так. Говорим быстро, четко и по делу: что нужно и в какие сроки. Половина суммы сразу, половина потом.

Мужчина улыбнулся Мариану, при этом шрам, пересекавший лицо заказчика, исказился, и охотник поморщился: повезло же ему.

- Зовите меня Тебрис. Клиент не хочет, чтобы его видели здесь, а потому говорить с вами буду я. Господин наслышан о ваших приключениях – особенно его впечатлило сказание о том, как вы в одиночку завалили оборотня, имея при себе лишь длинный нож.

Мариан фыркнул и пальцами провел по наружной стороне левой ладони: там красовались уродливые параллельные царапины, оставленные когда-то человеком-волком.

- История занятная, да, но давайте ближе к делу – у меня мало времени. Охотника, знаете ли, ноги кормят, - криво усмехнулся он.

Он не чувствовал себя дома в шумном и тесном городе; гораздо лучше ему было в лесах, где каждая тропа была для него открыта, сухая хвоя служила постелью, а высокие сосны – крышей.

Мариан появлялся в городе лишь время от времени: продать мясо или шкуры, получить какие-нибудь заказы – нашелся же недавно дурак, пожелавший покататься на кэлпи! Охотник его отвел прямо к озеру, а остальное его не касалось. Если на стороне незадачливого наездника в тот день были боги, то, быть может, ему повезло просто наглотаться воды и замерзшим приползти домой.

- Скажите, вы когда-нибудь слышали о существах, которых зовут Tarlailim? – вкрадчиво спросил Тебрис, и Мариан сжал руку в кулак, перебирая в памяти все, что знал.

- Нелюди… Звери, птицы али иные существа, обитающие высоко в горах. Занимаются земледелием и охотой. Для человека угрозы не представляют, предпочитают прятаться и скрываться, не показываясь на глаза. Если не ошибаюсь, совсем недавно они стали атаковать людей?

Тебрис согласно кивнул и охотно продолжил:

- Видите ли… Они – перевертыши, так их обычно называют. Могут принимать любой облик, но в момент смерти возвращаются к своему истинному обличью – монстра с крыльями. Перед гибелью они теряют перья, и те опадают на землю, превращаясь в драгоценные камни. Теперь вы понимаете, о чем я говорю?

Мариан нахмурился. Для простого охотника, не обремененного понятиями долга и чести, такой вот мудреный разговор был сложным.

- Скажите уже прямо, мы с вами не политики, чтобы здесь бурду разводить! – буркнул он, глядя в водянистые глазки посредника.

- Господин хочет, чтобы вы принесли ему перья перевертышей. Для начала камней с одного существа будет достаточно, дальше посмотрим. Он готов заплатить вам шестьсот золотых таилей.

Мариан прикусил губу, обдумывая предложение. Шестьсот золотых за какой-то мешочек перьев – поистине баснословная цена.

- Ну, так что скажете, охотник? Деньги большие, на дороге просто так не валяются, - Тебрис заискивающе поглядел ему в глаза.

Мужчина постучал по стойке пальцами:

- Хорошо. Половину отдаете сейчас.

- Но клиент сказал…

- Меня это не интересует. Либо триста таилей сразу – либо ищите себе другого охотника.

Посредник помялся, но все-таки вытащил из кармана большой мешочек монет и сунул Мариану:

- Вот. Поговаривают, что перевертыша недавно видели в Медных предгорьях неподалеку от города. Если поспешите – быть может, найдете его там. Господин не торопит вас, но если вы справитесь меньше, чем за две недели – он прибавит еще сотню.

Охотник кивнул, пряча деньги во внутренний карман плаща. Похрустел пальцами и поинтересовался:

- Слабые стороны? Характерные признаки?

- Несмотря на то, кем он будет являться, характерный признак – белые волосы. Вы легко отличите их от седых, и, если вы их видите, перед вами тарлаилим. Вам стоит опасаться того, что перевертыши могут принимать любой облик – мужчины, женщины, ребенка, но помните – истинный их вид ужасен: это чудовище с головой льва и телом лошади, имеющее орлиные крылья. Как бы ни выглядел тарлаилим – не верьте, это лишь иллюзия, ложь. Убейте его, и морок рассеется. И не забудьте собрать камни – они будут лежать вокруг тела. Когда дело будет сделано, найдите в городе лавку Сороса, в ней отыщите меня, отдайте камни, а взамен получите остальную сумму.

Мариан кивнул и слез со стула, направившись к выходу. Суть заказа была проста и понятна: убить перевертыша, забрать камни, отнести Тебрису. Осталось только подобрать снаряжение.



***



Он толкнул тяжелую дверь и прошел в магазин Каледы: благо, что женщина, но в оружии разбирается превосходно.

- О, Мариан, какими судьбами! – всплеснула руками хозяйка, отходя от витрины и приближаясь к мужчине.

- Новый заказ – новое оружие, - фыркнул охотник.

Не торопясь он прошелся по лавке, про себя оценивая выставленный товар. Каледа была женщиной деловой: дружба дружбой, но накрутить цену всегда успевала.

- Мне нужны стрелы. Граненые, чтобы кровь пускали. И нож, острие длинное, ручка короткая. Должен быть пригоден как для метания, так и для ближнего боя.

Каледа нахмурилась, раздумывая, а потом полезла куда-то под прилавок, извлекая несколько ножей.

- Попробуй, а я пока тебе стрел принесу. Сколько, связку?

- Да.

В обычное время Мариан сам изготавливал свои стрелы, но, раз появились деньги, почему бы ими не воспользоваться?

Из ножей охотнику понравился только один: простая рукоятка, не украшенная резьбой или камнями, удобно ложилась в ладонь, и пробный бросок в измочаленный деревянный круг на противоположной стене вышел идеальным.

Каледа, тащившая в руках связку стрел, появилась как раз перед тем, как нож воткнулся в мишень. Невозмутимо раскачав его, она выдернула оружие из мишени и протянула Мариану.

- Неплох, правда? Если б могла, сама бы с ним на охоту пошла – но в мои ли годы…

Мужчина сильно сомневался в ее словах: скорее, оседлая жизнь в городе не оставляла ей времени на развлечения, нежели возраст. Поговаривали, что муж боится ее пуще злющего медведя – такой вот неласковый был у нее характер.

- Да, хорош. Сколько?

- Сто двадцать таилей.

Мариан покачал головой: цена была поистине грабительской.

- Слушай, я тебя давно знаю, так что давай начистоту: стрелам, даже граненым и выполненным мастером своего дела, цена не больше тридцати таилей за связку. А ножу – ну, скажем, пятьдесят: не может он без обработки, без узора столько стоить. Каледа, у меня, правда, нет времени. Восемьдесят – или я пойду, и ищи себе другого дурака.

Торговка фыркнула:

- Сто – и дам тебе еще колчан и десяток стрел в подарок.

- Идет, - кивнул Мариан, и Каледа заметно помрачнела: видимо, надеялась, что он будет торговаться до последнего.

Мариан уложил стрелы в новенький колчан, пристегнул нож к поясу и попрощался:

- До встречи.

- Удачи в погоне, охотник!



***



Город остался внизу, и Мариан шел по лесу, прислушиваясь к каждому шороху. Вдалеке мелькнула коричнево-серая шкурка зайца, но охотник не стал преследовать его – в этот раз его дичь была крупнее.

Он перешел бурную маленькую речушку, оставив левее глубокий омут – обиталище кэлпи. Не стоило злить коварного водяного духа, а то своенравная лошадка могла и утопить глупого путника. Мариан отвел еловую ветку, оглядывая свежие следы когтей на коре: судя по длине и глубине царапин, здесь совсем рядом бродил медведь. Не хотелось охотнику сталкиваться с ним, хоть в свои двадцать шесть он не боялся ничего, даже в полнолуние заночевать в зимнем лесу, когда вокруг рыскали голодные волки, а то и твари пострашнее.

Охотник шел уже почти три часа и надеялся скоро подойти к Медным предгорьям. Раньше там располагались рудники, где отбывали срок заключенные, однако за десятки лет существования их полностью выработали, и постепенно эти места пришли в запустения. Но до сих пор люди все равно остерегались ходить в той местности: поговаривали, что по ночам там вылезали души замученных рудокопов, не выдержавших жара шахт и тяжкого непрерывного труда.

Сам Мариан не верил в россказни бродяг и менестрелей, якобы слышавших вой несчастных душ, которые не могли после смерти обрести покой. По его мнению, не стоило верить людям, забредавшим в таверны с лютней за спиной, которые даже охотничьего ножа в руках не держали. Вот если человеку случалось в грозу ночевать в лесу, когда над головой взрывается небо и молнии почти попадают в высоченные корабельные сосны, или против волка выйти с одним ножом – это другое дело.

Впереди показался просвет, и мужчина вздохнул – скоро покажутся предгорья Медных рудников. Голые скалы, кое-где поросшие сухой травой: может, от проклятия, может быть, после десятков лет непрерывного жара поблизости, Мариан не знал, да ему и неинтересно было. Лук похлопывал его по спине, на бедре висело два ножа, а если и вылезет какая нечисть – получит стрелу в глаз, моргнуть не успеет.

Судя по словам Тебриса, перевертыша видели совсем рядом. Охотник снял лук со спины и наложил стрелу на тетиву – если ему удастся подстрелить тварь, шансы на победу возрастут.

Он слышал раньше о тарлаилимах, но видеть ему их еще не приходилось. Ходили разные истории о том, что женщины этого народа прекраснее любых людских дочерей, а мужчины храбрее самого смелого из городских сыновей.

Наряду с этим немало слышал Мариан и о том, насколько отвратителен их истинный облик. Кто-то описывал тарлаилимов как детей дьявола, существ с головой льва, телом лошади и крыльями орла. Другие спорили до хрипоты, утверждая, что тело у них покрыто плотной жесткой чешуей, а язык раздвоенный, словом, как только их не поносили.

Перевертыши жили себе в горах, но, вероятно, из-за этих самых камней на них и начали охотиться. В результате они разоряли торговые обозы, проходившие по предгорным тропам, грабили и ранили людей, стараясь защититься, но этим лишь привлекая к себе внимание.

Мариан осторожно вышел из леса, оглядывая желтовато-серую местность Медных предгорий. Пожухлая трава медленно покачивалась над ветром, в небе хрипло каркал ворон, словно предвкушая близкое кровопролитие. Охотник медленно двинулся вперед, по еле заметной тропке, что раньше вела к входу в шахты.

Где бы он обосновался, будь перевертышем? Мужчина давно знал: хочешь переиграть своего врага – думай, как он. Будь им. Так где может спрятаться существо, зная, что на него будут охотиться? Мариан прикрыл глаза, прикидывая варианты. В старых шахтах? Нет, там слишком опасно, ходы и штольни могли уже сто раз обвалиться.

Точно не на открытой местности – слишком здесь пустынно, в случае опасности даже укрыться негде. Значит, нужно искать такое место, откуда бы хорошо просматривались подходы к Медным предгорьям и шахте, а также кромка леса.

Мариан открыл глаза и огляделся, довольно усмехнувшись. Маленькая тропинка, петлявшая между камней, уводила его наверх – скорее всего, перевертыш именно там.

Не медля, охотник начал подъем.



***



Он не ошибся – тропа делалась все круче, и на очередном повороте Мариан увидел несколько белых перьев. Он поднял, покрутил их в пальцах, осматривая, и решил, что они могут принадлежать только крылатому перевертышу – перья не были похожи ни на какие другие, хотя за свою жизнь охотник видел их немало.

Лук со стрелой были опущены к земле, мужчина ступал тихо и осторожно: теперь он был абсолютно уверен, что тарлаилим затаился здесь. А значит, главное – не спугнуть его.

Сапоги из мягкой прочной кожи не скрипели и скрадывали шаги – Мариан внимательно смотрел, куда наступает, чтобы случайно не задеть камешек. Раньше он бывал в этой местности и знал, что тропинка приведет его к небольшой пещерке и обрыву, потому что с другой стороны Медные предгорья примыкают к большой пропасти.

Чуткий слух охотника уловил голоса, и он поднял лук на уровне груди, готовясь выстрелить. Тропинка выровнялась, выводя на небольшую узкую площадку. Слева чернела дыра пещеры, и мужчина присел за большим камнем, разглядывая существ.

Тарлаилимов было трое, один взрослый и двое поменьше, явно еще дети. Они забавлялись, меняя облик, и от бесконечных искорок, сопровождавших изменение, у Мариана зарябило в глазах.

Взрослая особь выглядела как молодой мужчина с правильными чертами лица, и его холодная красота была призвана отпугнуть, заставить восхищаться им на расстоянии, но не пытаться приблизиться. Все трое имели белые-белые волосы. В руках у него был музыкальный инструмент, чем-то напоминающий арфу. Мелодичные звуки сплетались в затейливую мелодию, и это было на руку Мариану – тарлаилимы не могли услышать скрип натягиваемой тетивы.

С гудением стрела пролетела метры, разделяющие охотника и существ, но в последний момент рука охотника дрогнула, и острие воткнулось не в сердце, как планировал мужчина, а выше, под ключицей.

Тарлаилимы поменьше закричали, и их облик начал стремительно меняться: дети, девушки, юноши, мужчины, старики, орел, кэлпи, оборотень. Взрослый поднялся с колен, и арфа упала с его ног, ударившись о камень и расколовшись пополам.

Перевертыш потянулся к стреле и дернул. Лицо его исказилось гримасой боли, и кровь поползла по белому одеянию существа.

Охотник поднялся во весь рост, не собираясь больше скрываться. Отбросив ненужный лук в сторону, он вытащил из ножен на бедрах два ножа и медленно пошел вперед. Тарлаилим протянул руку в сторону Мариана, и пальцы его засветились: в ладони возник короткий широкий меч.

Перевертыш повернул голову и приказал маленьким:

- Улетайте. Предупредите остальных.

Плача, мелкие жались к нему, словно птенцы, и тарлаилим потрепал их по голове, на секунду закрыв глаза. А после оттолкнул и крикнул:

- Летите прочь!

С горестным криком они обратились детьми с большими белыми крыльями и поднялись в воздух. Некоторое время они еще кружили над площадкой, но потом повернулись и улетели, скрывшись из виду.

Мариан бросился вперед, взмахивая ножом снизу вверх, надеясь попасть в левый бок. Однако перевертыш легко ушел от удара и взмахнул мечом, скрещивая его с ножами. Охотник не считал себя слабым, но мужчина, в облике которого был сейчас тарлаилим, обладал силой, превосходящей человеческую. Мариан использовал все свои навыки, стараясь обмануть существо, заставить потерять бдительность. Левая рука перевертыша безвольно висела – в ране был яд, оказывающий парализующее действие на тело существа. Про себя охотник повалил себя за предусмотрительность: нанести отраву на стрелы было хорошей идеей.

Они кружили вокруг друг друга, и оружие звенело, сталкиваясь. Мариан не успел отпрыгнуть, и острие меча прочертило по предплечью глубокую царапину. Зашипев, он лишь крепче стиснул рукоять ножа – и бросился вперед.

Тарлаилим бился, используя силу, а не навык – все-таки, это был мирный народ, не привыкший держать в руках оружие, а значит, победа все равно останется за Марианом. Он обманным движением наметил в горло, добившись того, что перевертыш вскинул меч, блокируя, а второй нож в это время вошел ему точно в живот по самую рукоять.

Тарлаилим вздрогнул и выронил из руки меч. Глаза у него стали прозрачно-серыми, как слезы осеннего дождя, а на лице появилась странная улыбка. Он упал на колени и завалился на бок, прижимая руки к груди.

Мариан вытер ножи и вложил их в ножны – дело сделано, осталось лишь дождаться, пока изменится тело и упадут перья.

Перевертыш не шевелился, лишь тяжело дышал и дрожал, лежа на боку. Белая одежда на нем засветилась, и охотник закрыл глаза рукой – настолько ослепительной она стала. Когда он открыл глаза снова, то не мог поверить тому, что увидел.

Перед ним лежала молодая девушка, не больше семнадцати лет, и белые крылья бессильно распластались на земле. Обнаженное тело было изуродовано красными пятнами кровоточивших ран. Мариан нахмурился, недоумевая: Тебрис ясно сказал, что перед смертью твари принимают истинное обличье.

В этот момент девушка закричала: пронзительно, так, что охотник даже поморщился. По крыльям скользило белое пламя, и там, где пробегали искры, перья обращались лежащими на земле сверкающими самоцветами. Свечение достигло плеч, и девушка затихла, тяжело дыша.

Мариан не понимал, что происходит. Тарлаилим перед своей смертью должен вернуться к истинному облику чудовища. Так почему это существо выглядит как хрупкая человеческая девушка с длинными белыми волосами?

- Я не хочу умирать.

Голос у нее оказался тонким, жалобным, с какими-то птичьими нотками. В серых глазах были слезы – больше всего сейчас тарлаилим походила не на отвратительное чудовище, а на обычное дитя, еще слишком юное, оскверненное пролитой кровью.

Мариан застыл на месте, глядя на девушку: неужели он только что своими руками убил ребенка?

- Я хочу еще пожить!

Тарлаилим дрожала всем телом, и охотник не выдержал, бросился вперед, опустился на колени рядом с ней, прижал к себе. Руки сразу же окрасились яркой алой кровью, и мужчина чувствовал ее так, будто она жгла его ладони не хуже пламени костра.

- Зачем вы убивали нас? Перья тарлаилимов – это всего лишь перья.

Мариан огляделся вокруг и покачал головой:

- Мне говорили, твой народ похож на ужасных монстров. Я слышал, что вы грабили торговые обозы, но дело даже не в этом. Ты не видишь, что перья становятся самоцветами?

- Перед смертью тарлаилим может заставить их обратиться в прах, в пепел, в ничто.

Охотник замер: перья, только что опавшие драгоценные камнями, обращались в легкий тополиный пух, и волна изменения медленно пробегала по ним, заставляя подняться в воздух. Ветер качнул головой, и пух взвился над землей белым облаком, а потом уплыл в сторону бездны.

- Ты вот эти камни забыла.

Он протянул руку девушке. На ладони у него лежало три самоцвета.

- Эти? Эти ты оставишь себе.

Она коснулась первого:

- Это рубин, и каждый раз при взгляде на него ты вспомнишь, как алели твои руки в моей крови.

Девушка легко сжала два его пальца, оставляя открытой половину ладони.

- Это лунный камень, и, стоит тебе взглянуть на него, в памяти будут жить мои глаза и мои слезы.

Последним был небольшой зеленый камень, тускло блестевший на свете мутного солнца.

- А это малахит. Зеленый – цвет надежды, и пусть однажды ты встретишь ту, которая станет твоей надеждой.

Она пошевелилась в его руках и дернулась, пытаясь встать:

- А теперь помоги мне, охотник.

- Неужели твой народ не сможет спасти тебя?

Почему-то девушка больше не плакала. Просто посмотрела на него и сказала:

- Я потеряла крылья и отдала камни человеку… Такое не прощают.

Мариан поддержал ее, помог подняться. Подаренные камни выпали из руки. Он не понимал, зачем тарлаилим подарила ему самоцветы. Однако не успел задать вопрос.

- Ты сумел пожалеть чудовище, охотник. В твоем сердце нет зла, и поэтому те камни достанутся тебе.

Мужчина помог ей дойти до обрыва, и девушка перевела дух. Ветер развевал ее длинные белые волосы, и Мариан во все глаза смотрел на нее, не понимая, что она собирается делать.

- Дальше я сама.

Тарлаилим подошла к самому краю бездны и обернулась.

- Меня звали Хоар из рода Падающих Листьев. А теперь прощай, охотник. Меня ждет мой последний полет.

И шагнула в пропасть.

Мариан смотрел, как падало ее хрупкое тело. Она раскинула руки, будто крылья, и ветер скулил, не в силах удержать ее в воздухе.

Хоар давно пропала из виду, а охотник все не отводил взгляда от бездны. Горечь содеянного наполнила его душу, и он медленно опустился на колени, закрыв лицо руками.

- Не нужно мне твоих камней…

А на земле за ним, как единственная память о Хоар, остались лежать маленькое белое перо и три самоцвета.

Рубин, красный, как цвет ее крови.

Лунный камень, прозрачно-облачный, как ее глаза.

И малахит, чей цвет – надежда.
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Morgoth (архив) » 02 Jun 2012, 11:23

[b]Lumino.[/b], добро пожаловать.

Я знаю, что это у меня мелочная придирчивость.) Но лучше всё-таки без фанфиковых шапок. В "прозаическом" разделе они [i]как минимум[/i] не обязательны.
User avatar
Morgoth (архив)
 
Posts: 4
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 02 Jun 2012, 11:29

[b][member=Morgoth][/b], здравствуйте.

Извините, если не так оформляю, просто не сразу разбираюсь, как тут и что - все-таки, система незнакомая. Значит, лучше без шапок в ориджах, да?
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Morgoth (архив) » 02 Jun 2012, 11:38

Да, безусловно. Лучше без них. Хотя вот в разделе фанфиков вам за отсутствие шапки, наоборот, будут усиленно пенять.)
User avatar
Morgoth (архив)
 
Posts: 4
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 02 Jun 2012, 12:15

[b][Morgoth][/b], спасибо, поняла, исправлюсь)
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 02 Jun 2012, 12:24

[u][b]Эксельсиор[/b][/u]



- Долго мы будем ждать? – недовольно проворчала худая бледная девочка в белом платье.



- Подожди, Маг должен как-то заменить Ее Высочество, - ответила ей другая. Светлые волосы были заплетены в тоненькие косички.



- Ди, сколько еще будет так? Мы ведь только чудом пока живые…



Ди не ответила, зябко передернувшись. Беленькое платьице чуть шевелилось от сквозняка, оставляя открытыми острые коленки. Рядом с девочкой замерли ее подруги – Сили и Елей.



- Как думаете, кто-то из нас сможет попасть туда? – шепотом спросила Сили, кивком головы указывая вперед.



Ни одна из девочек не посмотрела в нужную сторону. Елей неопределенно повела плечами и покачала головой:



- Говорят, в первом поколении была такая. Она прошла все шесть шагов и получила корону.



Ди изумленно повернулась к подруге и шепотом спросила:



- Ты хочешь сказать, что кто-то сумел превратиться?



Елей вздохнула, ладонью отводя челку с глаз.



- Да, была. Только об этом не принято говорить. Бывшие Ее Высочества не любили эту историю, и постепенно люди ее забыли. А если и вспоминают, то шепотом и подальше от Королевы.



Сили огляделась по сторонам. В пределах слышимости находились только два брата-близнеца, одетые в белую офицерскую форму. Один из них крутил в руках револьвер, второй сидел на каменном полу, скрестив ноги.



Елей помолчала и наконец решилась:



- Только не трепитесь. Королева, если и услышит, точно не обрадуется.



- Но ведь старая Королева мертва? – уточнила Ди, на всякий случай еще раз покосившись на братьев. Те не обращали не девочек никакого внимания, негромко переговариваясь между собой.



Елей хмыкнула:



- Знаешь, ни одна из Королев, будь то бывшая, которая сейчас мертва, или та, которую нам отдаст Маг, не придет в восторг, если вы в полный голос будете это обсуждать. В общем, та девочка была в команде удивительно долго. Она была яркой, как звезды, она бы повела за собой, сложись ее судьба немножко иначе. Но если с начала – то ей удивительно везло. Вокруг умирали другие, пала Королева, уже повержены были оба офицера, почти все ее подруги, а она все еще была жива, хотя пару раз Король почти подставил ее под удар. И под конец верхушка приняла решение – им нужна новая Королева, потому что только с ней можно было выиграть.



Ди слушала, затаив дыхание. Почему-то та неведомая девочка представлялась ей мудрой и гордой воительницей, хотя форменное белое платьице как-то совершенно не вязалось с кровью и мечами.



- И она смогла пройти? – слишком громко произнесла Сили.



Оба офицера немедленно обернулись на голос. Одинаковые, как две капли воды, только у одного глаза серые, а у второго – голубые. Но у обоих – холодные, жесткие, никакой жалости или сомнений.



- Развлекаетесь, девочки? – тихо поинтересовался один из них, подходя ближе.



- Но ведь Королевы еще нет, Сола! – пискнула Сили, понемногу сдвигаясь в сторону от мужчины.



- Кайл, как им объяснить, что прошлая Королева наложила табу на эту присказку? – небрежно спросил первый, обращаясь к брату.



Сероглазый мужчина поигрывал с револьвером, задумчиво разглядывая Ди. Девочку передернуло, и она поспешила отвести взгляд от лица офицера.



Кайл только приготовился ответить, как громкий низкий голос пронесся по залу:



- Всем построиться!



Елей тут же прошмыгнула между офицерами, спеша к своему месту, Сили понеслась за ней, а Ди затормозила, заглядевшись в противоположную сторону. До поры до времени их противников скрывала тень.



- Давай, девочка, шевелись! – бросил Сола, кивнув брату. На секунду замешкавшись, Кайл протянул руку, и Сола крепко сжал ее, на миг закрыв глаза. Они стояли так чуть дольше, чем нужно, но Ди терпеливо ждала – они с офицером были почти рядом.



- Иди, Кайл. И постарайся выжить, - так же отстраненно, как всегда, произнес мужчина и, тронув Ди за плечо, потянул ее в сторону. Все уже почти выстроились, и пустовало только место рядом с Королем.



- Приготовились, - сквозь зубы бросил он, поправляя корону на голове.



Ди послушно замерла совсем рядом с ним, глубоко дыша и пытаясь унять бешено бьющееся сердце. Тень на другом конце зала понемногу рассеивалась.



Их было шестнадцать. Пятнадцать сильных сплоченных воинов и Король, которого они успешно защищали уже которую битву. Почему-то раз за разом они одерживали победу, пусть и расплачиваясь за это жизнями своих товарищей.



- Что, готовы? – крикнул кто-то из них с той стороны.



- Подождите еще минуту, Низар. Маг должен отдать нам Королеву.



Вражеский Король притянул к себе свою Королеву и легко погладил по плечу, как верную собачку. Она была молода, эта девушка, и сползающую диадему ей приходилось поправлять, чтобы не уронить на каменный пол.



- Что, Мефал, без женщины воевать не можешь? Я помню, как Нисс ее убила. Хорошая была девчонка, жалко, что померла, ну да ладно.

- Да ты сам принес ее в жертву! – с отвращением произнес Мефал. Кайл, стоявший рядом, склонился к уху Короля и что-то прошептал. Тот недоверчиво посмотрел на офицера, но кивнул.



- Поприветствуйте Ее Высочество Белую Королеву!



Ди услышала, как негромко хлопнула дверь сзади, а потом раздался стук каблуков. Королева взошла на доску, занимая свое место.



- Надеюсь, ты останешься жива к концу этой бойни, - вздохнул Мефал.



- Смотря, как мы будем действовать, мой Король, - холодно заметила женщина.



Она что-то спросила у Сола, он ответил. Глубоко вздохнув, Королева повернулась к Королю.



- Мы можем начинать.



Мефал на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями. После чего отчетливо произнес:



- Ди, два шага вперед.



Вздрогнув, девочка выполнила приказ. Над черно-белым полем вспыхнул тусклый свет.

Игра началась.



***



Дебют складывался пока удачно для белых, хотя они и потеряли Айри, пешку, и Лорана, всадника. Король был мрачен, напряженно раздумывая над ходами. Черные лишились одного офицера и пешки, так что это был размен.



Елей замерла на черной клетке справа, отставая от Ди на один шаг.



- Как думаешь, у нас есть шанс выжить? – невесело спросила она.



Только что черный офицер застрелил еще одну пешку, Сайри.



- Не знаю, Елей, не знаю.



Черно-белый пол уже был в крови, хотя ручейки еще не стекали с доски, как к концу партии.



- Привет, малявка, - черный всадник поигрывал саблей, покачивая ее в руке. Следующим его ходом была бы атака на Елей.



Ди в панике обернулась назад. С другой стороны на черной клетке стоял Сола.



- Сделай что-нибудь, он же убьет ее! – крикнула Ди, обращаясь к офицеру.



Холодные глаза равнодушно окинули ее взглядом, и Сола снова уставился вперед.



Пешка заметалась по клетке, пытаясь придумать, как бы спасти Елей. Ни одна фигура без прямого приказа Короля не могла сделать и шага со своей клетки.



Белый всадник тяжело вздохнул:



- Прости, Ди, но Мефал не пойдет на это. Если кто-нибудь станет спасать пешку, то под удар можно подставить офицера или даже Королеву, а это смерти подобно.



- Но это же Елей… - игнорируя слова товарища, прошептала девочка. Развернувшись к Королю, она негромко попросила:



- Пожалуйста, вы ведь можете что-то сделать! Ваше Высочество, вы легко выведете ее из-под удара!



Мефал, открывший было рот, чтобы отдать команду, замешкался. Ди уже вздохнула с облегчением, когда безралично-холодный голос коротко бросил:



- Знай свое место, девочка. Думать об исходе партии – не твое дело. Сола, убей ту пешку.



Ди обернулась, широко раскрытыми глазами глядя на Королеву. Это не была молоденькая девушка, как у Черных. Белая Королева была статной женщиной лет тридцати в простом белом платье, и простая серебряная диадема без камней прочно сидела на ее голове.



Мефал кивнул, подтверждая приказ.



- Прости, Ди, - на короткое мгновение пешке показалось, что она увидела в глазах офицера жалость.



Он прошел ровно три шага и в упор выстрелил в грудь худой девочке-брюнетке в черном платье. Ее подруги не двинулись с места, молча глядя, как кровавое пятно разливается по полу.



Ди замерла, надеясь, что, быть может, Низар не заметил подставившуюся Елей. Точнее, Елей, которую принесли в жертву. Ей даже показалось, что Король повернулся к черному офицеру, чтобы скомандовать приблизиться к Мефалу, но она ошиблась.



- Ясон, вперед.



Черный всадник оскалился и неторопливо обогнул Ди, приближаясь к Елей. Сабля блеснула в его руке, коротко вскрикнула пешка, и Ясон ногой отпихнул ее прочь с клетки.



Ди тяжело дышала, желая приблизиться к умирающей подруге и не в силах этого сделать. Переборов себя, она упала на колени, подползая к краю клетки.



Елей хрипела, руками зажимая рану на животе. Белое платье быстро окрашивалось алым.



- Знаешь, та пешка… Она прошла до конца. Превратилась. Эксельсиор, понимаешь? Она смогла, а значит, сможешь и ты. Правда… она потом принесла себя в жертву. Но партия была выиграна. Давай, Ди, я в тебя верю…



Слезы комом стояли в горле, и Ди не могла произнести ни слова. Тело Елей становилось прозрачным, а потом вспыхнуло слепящим белым светом – ярко, как спичка. Налетевший ветер смахнул пепел с доски.



Ди поднялась с пола, отряхивая платье от осевшего пепла. Тонкий меч оттягивал перевязь на боку, и пешке не терпелось пустить его в ход.

- Ди, шаг вперед, - скомандовал Король.



Она подчинилась, легко переступая с черной клетки на белую. Обернулась назад, поймав сочувствующий взгляд белого всадника, снова развернулась, глядя на вражескую пешку напротив.



Сола смотрел на клетку, где раньше стояла Елей, и Ди казалось, что он и вправду сожалел о ее гибели.



***



Это было каким-то чудом, но Ди до сих пор оставалась в игре. Сили погибла несколько ходов назад, когда оба Короля произвели размен пешками.



Сил горевать или тосковать уже не было. Осталось только желание поскорее закончить эту бойню.



- Цармина, диагональ, три шага, - отдал приказ Мефал, и Королева перешла на нужную клетку.



Белые потеряли обоих всадников и пять пешек, черные – четыре пешки, офицера и всадника. Игра шла ровно, преимущества пока не было ни у кого, и Ди равнодушно ждала эндшпиля.



В миттельшпиле как раз и гибла основная масса фигур – здесь шел активный размен, вилки, жертвы, тактические ловушки. Ошибиться в миттельшпиле – значит, подставиться в эндшпиле, как говорила прежняя Королева. Неправильный ход не был роковым, но мог сильно повлиять на всю игру.



Низар выдвинул вперед ладью, и Ди невольно передернулась – мощный мужчина с тяжелым топором стоял как раз напротив Кайла.



- Сола?



Офицер обернулся. Ему не нужно было ничего говорить, он прекрасно понимал, что сейчас произойдет.



- Удачи.



К чести Сола, он не произнес ни слова, только коротко поклонился, но после не отвел взгляда.



Ди повернулась в сторону Короля. Братья-офицеры были для нее чем-то постоянным, незыблемым. Сколько пешка помнила себя, они всегда были в команде.



- Ди, шаг вперед.



В ходе партии вышло так, что Ди прошла к самому краю поля и теперь находилась на левой линии.



- Но ведь это убьет его! – пешка покачала головой, не понимая, почему Король не выводит офицера из-под удара и вместо этого двигает ее вперед.



Мефал посмотрел в глаза девочке, и та поежилась – взгляд был жестким и суровым.



- Это был приказ, Ди. Выполняй.



Глубоко вздохнув, Ди сделала шаг.



Низар хмыкнул и лениво махнул рукой:



- Давай, Гарат.



Мужчина растянул губы в зверином оскале и пошел вперед, занося топор. Ди поспешно отвернулась, вздрагивая от звука удара.

Гарат топором отодвинул тело на соседнюю клетку и занял нужную позицию:



- Шах, Ваше Высочество.



Мефал оглянулся назад, кивнул Цармине, и та обнажила меч.



- Просчитался, Низар… Цармина, убей ладью.



Королева прошла по диагонали и одним точным ударом пронзила сердце фигуры. Мужчина не успел издать и звука, падая на клетку.

Ди молча смотрела на разворачивающуюся драму, как никогда остро ощущая свою беспомощность. Она не имела в этой игре никакого значения и была всего лишь разменной фигурой. Как только Король или Королева решат пожертвовать пешкой, они сделают это, не дрогнув сердцем.



Как сделали с Елей.



Сола застыл на своей клетке, глядя на мертвого брата. Тело того еще не истлело, и офицер что-то неслышно шептал. Наверное, прощался.

Белый свет от тела Кайла смешался с черным туманом от мертвого Гарата, и Ди стряхнула с подола платья серый пепел.



Если она все правильно поняла, то у нее есть все шансы стать проходной пешкой.



- Сола, три клетки вперед, - приказал Король, и офицер безропотно подчинился.



Ди чувствовала, что кто-то смотрит ей в спину. Обернувшись, она наткнулась на пристальный взгляд Королевы. Чуть пожав плечами, пешка отвела глаза в сторону.



Цармина явно не оценила рассказа Елей о пешке, которая стала Королевой.



***



Игра затягивалась. Низар перестал ухмыляться, между бровей у Мефала залегла морщинка. Черная королева скучала, покачивая мечом – Король не торопился отпускать ее от себя, боясь потерять. Все пешки, которые у него остались, были заперты и проходными стать уже не могли.



Ди устала. Меч был в крови – ей пришлось убить пешку и всадника. Того самого, который зарубил Елей. Сейчас Ди оказалась заперта на крайней диагонали, и Короли временно забыли про нее, развивая остальные фигуры. Сола удалось лишить черных второго офицера, и он оказался под ударом, если бы его не прикрывала Цармина. Одновременно пала белая ладья, поверженная вражеской Королевой.



Последняя оставшаяся кроме Ди пешка белых следующим ходом должна была быть взята, и Король не остановился перед жертвой, прикрываясь от возможного шаха:



- Сола, четыре клетки назад по этой диагонали.



Офицер подчинился, и Низар кивком приказал второй черной ладье взять пешку. Взмах топора, вскрик, белый свет и пепел на каменных плитах пола.



- Цармина, возьми его.



Королева не сказала ни слова, молча прошла вперед, обнажила меч, ударом в сердце прикончила ладью. А потом обернулась к Королю, поклонилась и тихо осела на пол, сраженная тонким клинком черной пешки.



- Ди, шаг вперед.



Пешка безмолвно заняла нужную клетку. Холодная и равнодушная белая Королева без слов пожертвовала собой, когда это потребовалось.

Низар выдвинул пешку, пытаясь помешать, но было уже поздно.



Мефалу не нужно было говорить – пешка сама сделала последний шаг к краю доски.



Опустившаяся на голову диадема только казалась легкой и воздушной, но на деле она сильно давила на лоб и была тяжелой.



Может быть, это и было то, чего желала Ди – сила, власть. Править, а не подчиняться. Только вот стоит посмотреть, как минуту назад закончила Королева, и задуматься – а легче ли вести самой, нежели быть ведомой?



Она даже не верила, что получилось. Она прошла все шесть клеток от своего места до противоположного края доски, превратилась, стала Королевой. Только свободы не получила.



Маг создавал вместо погибших фигур новые, сама собой по окончанию партии исчезала кровь с доски. Зачем Магу нужна была эта игра? Никто не знал. От скуки ли, ради эксперимента ли, но он сумел оживить тридцать две маленькие шахматные фигурки. Именно они и сыграли первую партию.

Каждую павшую фигуру Маг заменял новой, и игра возобновлялась в очередной раз. Так странно почти все время быть безжизненными статуями, которым позволено оживать на несколько часов, чтобы сыграть и умереть.



Мало кто переживал одну игру. Еще меньше было тех, кто смог выжить больше, чем в двух. Не умирали только Короли, и Ди содрогнулась, представив себе, что чувствуют Низар и Мефал, вынужденные видеть гибель тех, кто их защищал.



Почему-то на смену ярости, тоске от всех этих смертей и боли пришла пустота. Ди сумела, она прошла. Эксельсиор, конец, апофеоз – а что дальше? Выжить, чтобы снова обернуться пешкой?



Снова начинать все сначала, подчиняться приказам, стискивать кулаки, глядя, как умирают другие. Зачем?



- Сола? – позвала она.



Белый офицер обернулся на голос, но ничего не сказал. Глаза, казавшиеся Ди раньше холодными, были просто полны усталости и какой-то обреченности.



- Когда я объявлю шах, ты поставишь мат, - тихо произнесла она.



Она повернулась к Королю, чтобы он разрешил ход. Тот медлил, задумчиво разглядывая новую Королеву. Она повторяла судьбу той, первой, почему? Поняла, что выхода больше нет? Приняла, наконец, что иногда нужно жертвовать, чтобы победить?



А может, ей просто пришлось повзрослеть. Эксельсиор – это не просто превращение. Это переосмысление, возможность ощутить себя в чужой шкуре. И никто не виноват, если эта самая шкура будет жать в плечах.



Мефал прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Ни слова не сказал и Низар – оставалось всего два хода до его поражения.



- Ди, ставь шах, - еле слышно приказал Король.



Пустота не исчезла, просто обернулась пониманием того, что так нужно, так правильно. Боль отпустила виски – диадема на волосах стала легче пуха.



Три шага по диагонали туда, где стоял черный Король. Он уже обнажил тяжелый черный клинок, готовясь встретить удар.

- Шах, Ваше Высочество.



Ди не почувствовала боли, когда меч вошел ей под ребра. Просто внезапно будто оборвалось что-то в груди, и подогнулись ноги. Белый потолок зала терялся во тьме, постепенно почему-то светлея и становясь все более размытым.



Свет застилал глаза, и последнее, что услышала Ди, была фраза Сола:

- Шах и мат.



***



- Как думаешь, она поняла? – Мефала от вражеского Короля разделяла одна клетка.



- Что тяжелее всего приходится тем, кто стоит во главе? – вздохнул Низар. Партия была окончена, черные проиграли. Через несколько минут все выжившие обернутся статуями.



Мефал не ответил, только кивнул.



- Почему она пожертвовала собой? Ведь можно было избежать этого.



Белый Король поправил корону в волосах. С каждой игрой она становилась все тяжелее и тяжелее, будто наливалась свинцом. Будто каждая смерть черных или белых плитой ложилась на плечи Короля.



- Мало кто знает про эксельсиор, и еще меньше тех, кто действительно желает этого превращения. Когда ты была пешкой, которая не имела никакого значения в этой партии, а потом вдруг обернулась Королевой, на многие вещи приходится смотреть с другой стороны. Цармина хотела умирать? Нет. Кайл? Нет. Остальные, неважно – твои, мои – хотели? Никто не хотел. Пока они подчиняются нашим приказам, они с легкостью перекладывают вину на нас, не думая, чего это стоит – приказывать идти умирать. Она сумела это почувствовать, и теперь ей не было смысла снова становиться пешкой. Она предпочла умереть.



Знакомый холод окутал ноги, медленно поднимаясь выше.



- Что же, до встречи в следующей игре? – пробормотал Низар, глядя, как руки медленно превращаются в камень.



- Корона скоро притянет меня к земле, - вместо ответа произнес Мефал.



Черно-белые плиты пола были покрыты кровью. Постепенно она впитывалась в камень, разлетался пепел погибших.



Очередная партия была закончена.
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 03 Jun 2012, 14:05

[u][b]Heartless[/b][/u]



- Мама, расскажи мне сказку?

Маленькая светловолосая девочка лет четырех умоляюще смотрела на мать.

- Если только недолго, Линн, пока папа не вернется, - улыбнулась женщина.

Линн довольно заворочалась в кровати, устраиваясь поудобнее. Мать присела на краешек, поправляя одеяло у дочери.

- Тогда слушай внимательно. Эта история случилась в ту пору, когда боги еще ходили по земле…

- Давно это было? – в глазах дочери было любопытство.

Мама рассмеялась:

- Очень давно. Тогда еще и люди были другими – добрее, светлее. Но кроме богов были и злые духи…

- Они жили рядом с людьми?

- Да. Они были почти материальны и внешне ничем не отличались от людей. И вот, рядом с одной деревней объявилась женщина. Даже не женщина – девушка. Она была красивее любой из деревенских, и люди восхищались ею. Пока однажды не поняли, кто она…

Линн затаила дыхание – сказка обещала быть интересной.

- Ее волосы были белыми, как снег, глаза – что застывший синий лед, а голос – журчание горных ручьев. Стоило ей рукой махнуть, как все мужчины – женатые, холостые – падали к ее ногам, только бы исполнить ее желание. Она ломала семьи, разбивала судьбы, словом, немало принесла горя в ту деревню. И тогда селяне решили обратиться к ведунье, чтобы она подсказала им, что это за женщина…



***



- Ирил, что скажешь? Она соблазнила Веста, и его жена утопилась в полынье, не выдержав позора… Что нам с ней делать?

Ведунья поднесла к ярко пылавшему костру какие-то травы. Ослепительно взвилось пламя, вмиг обращая их в пепел, и едкий дым заставил мужчин в хижине закашляться.

- Угораздило же вас, - пробурчала колдунья, вглядываясь в огонь. – Нашли, кого приютить. Пригрели змею на груди…

- Да что с ней такое? – не выдержал один из мужчин, рассерженно стукнув кулаком по колену. – Что это за тварь?

Ведунья недовольно посмотрела на него, но все-таки ответила:

- Вы зовете их духами. Мы – полубогами. Это – Ивер, дух зимы. Она воплощает в себе бессердечность, равнодушие, безразличие. Пока вы не обращали на нее внимания, она готова была пройти мимо вашей деревни. Но как только один из вас прельстился ее красотой, Ивер осталась. В конце марта ведь уже не должно быть снега?

Мужчины замолчали, переглядываясь между собой. И вправду, никто из них не связал странную девушку с тем, что зима в этом году как-то задержалась. Совсем скоро настанет апрель, а лед на реке даже и не думал таять.

- И что с ней делать?

Ирил поморщилась от резкого запаха дыма и кинула в костер еще трав.

- Да убить ее – и делу конец! – предложил кто-то из стоящих сзади.

Ведунья окинула говорившего раздраженным взглядом, и тот немедленно замолчал, не испытывая больше желания предлагать что-либо.

- Ее не возьмут ни стрелы, ни мечи, ни копья. Вы можете охотиться на нее, травить собаками, ставить ловушки, присыпать снегом колья – она обойдет их все, потому что зимний лес – ее дом. Ивер – дух зимы, и, пока она не наиграется и не уйдет, вы никак не избавитесь от нее.

- Ну хоть какой-то способ есть? – пробурчал седой мужчина, сидящий слева от колдуньи.

Та задумалась, пошарила позади себя и извлекла небольшой оберег на плотном кожаном шнурке. Металлические лучи солнца блеснули в пламени костра.

- Отдайте этот оберег одному из своих мужчин. Если Ивер прельстится им, то он сумеет сохранить трезвость ума. Она проклята богами за свой гордый нрав, и только тот, кто сумеет срезать оберег с ее шеи, поможет ей освободиться. Если та льдинка, что заморозила когда-то ее сердце, расплавится в огне кузницы, то она станет свободна.

Селяне переглянулись. Седой мужчина забрал у ведуньи амулет:

- Спасибо, Ирил. Я знаю, кто пойдет к Ивер.



***



- Лиор?

Высокий черноволосый мужчина вытер со лба пот и повернулся к посетителю.

- Чего тебе, Кром?

- Дело есть. Слыхал же о нашей снежной королевне?

Кузнец нахмурился, беря в руки ковш с водой. Сделав глоток, он кивнул:

- Слыхал, конечно, что она мужей уводит. Мне-то не грозит – кузницу боги защищают.

Кром заметно нервничал: в пальцах он быстро вертел какой-то шнурок.

- Ирил подсказала, как от нее избавиться. Подсоби, а? Наденешь оберег, придешь к ней, а когда она соблазнится тобой и заснет, срежешь с ее шеи амулет, принесешь его сюда и расплавишь в горне. Тогда с Ивер спадет проклятие, она станет свободна, а мы успокоимся, наконец.

Лиор хмыкнул:

- Ну конечно, вы сами не можете ее приструнить. Кузнецы издавна жили отдельно от деревни, так что с нами особо никто не водится, разве что в починке нужда возникнет. Так почему вдруг к кузнецу притекли, когда беда пришла?

Кром замялся: уж очень ему хотелось поскорее обстряпать дело и уйти из этого места, где, казалось, даже воздух был другим – неподвижно замершим, застывшим, чужим.

- Лиор, тебя и кузницу хранят боги. Да и Ирил ясно сказала, что льдинка может растаять только в горне. Уважь, не оттолкни в час нужды!

Голос мужчины приобрел просящие нотки, и кузнец поморщился:

- Не вой, Кром. Где она, ваша женщина?

Кром торопливо сунул ему в руки оберег:

- Найдешь ее на берегу реки, рядом с полыньей. Она там часто бывает. Только оберег не забудь надеть, а то голову потеряешь и пропадешь, это уж точно. И запомни, льдинку надо расплавить!

Прежде чем Лиор успел что-то переспросить, Кром быстро шмыгнул за дверь, оставив кузнеца в одиночестве.



***



Она и вправду была здесь. Оказывается, люди не лгали, когда говорили, что эта женщина прекраснее любой из людских дочерей. Волосы ее были чистейшим снегом – белые, серебристые, переливающиеся в лунном свете. Глаза поражали синевой, заметной даже в темноте – казалось, будто они светятся изнутри, синий-синий лед. Не небо, не васильки – именно лед, такой же равнодушный и безразличный ко всему.

- С чем пожаловал, кузнец? – даже защищенный оберегом, Лиор задохнулся от восхищения, услышав мелодичный голос девушки.

- Прекрасная… - прошептал он, подходя ближе. Одета Ивер была в длинные белые одежды, на ногах же ничего не было. – Не могу больше, полюбил я тебя… Не оставь меня, хоть одну ночь подари…

Еще только получив амулет, Лиор решил, что будет играть безумного влюбленного, потерявшего голову от красоты Ивер. Должно было получиться убедительно, чтобы она не заподозрила обмана.

Ивер улыбнулась – ласково, нежно, совсем как обычная девушка.

- Уверен, что действительно этого хочешь? Я дарю волшебную ночь, но и цена за нее высока. Скорее всего, мой холод убьет тебя к утру.

Лиор внутренне содрогнулся – чертов Кром, конечно же, об этом он не сказал! – но ничем не подал вида, что встревожен.

- Я сумею согреть тебя, прекрасная… Пожалуйста, я готов замерзнуть, лишь бы с тобой!

Девушка неслышно переступила по снегу, медленно подходя ближе. Тонкой белой рукой она коснулась щеки мужчины:

- Что же, кузнец, – я предупредила тебя. Твои боги не смогут помочь тебе, потому что в зимнем лесу они теряют свою силу.

Лиор выдохнул и обнял Ивер:

- Не могу больше… Поцелуй, прекрасная…

Она засмеялась, и вместе с ее смехом вокруг них взвился с земли снег, закручиваясь плотным вихрем. Последнее, что успел увидеть Лиор, была замерзшая река, теряющая четкость.

Он поморгал, приходя в себя. Сверху деревья плотно переплелись кронами, создавая подобие крыши, с боков тесно стояли кусты, соединяясь ветками.

- Хорошее место, не правда ли?

Лиор кивнул, глядя на большое ложе из снега.

- Не бойся, - проследив его взгляд, произнесла Ивер. – До утра ты не почувствуешь холода…



***



Когда Лиор открыл глаза, было еще темно. Ивер спала рядом, а на ее шее поблескивала маленькая синяя льдинка. Кузнец поежился – ему было холодно.

Взмолившись про себя всем богам, он торопливо оделся, стараясь не шуметь, и вытащил из-за пазухи нож. Склонившись над девушкой, он осторожно перерезал тонкий шнурок. Льдинка тревожно вспыхнула и тут же засветилась ровным синим огоньком. Лиор сжал шнурок в ладони, ощущая тепло на груди – оберег-солнце надежно хранил его от проклятого амулета Ивер.

Потом он и сам не помнил, как впотьмах брел по снегу, спотыкаясь и почти падая. Родной лес вмиг будто стал чужим, деревья норовили ветками ухватить его за плотную куртку, кусты цепляли штаны, ноги в промокших сапогах утопали в сугробах. В голове билась только одна мысль – дойти, добраться бы до кузницы, а там все и кончится.

Поднявшаяся метель залепляла глаза, и полуослепший Лиор наощупь двигался вперед, не зная даже, туда ли идет. Его боги не имели силы в этом лесу, здесь властвовали другие, те, что смотрели на него из-за темных деревьев, с черного, сыпавшего снегом неба. Но солнце на шнурке нагрелось и стало горячим, словно отгоняя от кузнеца все то недоброе, что по пятам кралось за ним.

Когда впереди показалась родная кузница, Лиор не поверил своим глазам. Лес казался бесконечным, словно Ивер колдовством перенесла его за несколько сотен верст от деревни. Кое-как из последних сил он поднялся по ступенькам и замер у горна, переводя дыхание.

Сердце будто покрылось льдом, когда он услышал:

- Постой, кузнец!

Ее красота будто увяла: волосы потеряли блеск, растрепались, она шла и дрожала на ветру, босыми ногами ступая по снегу. Споткнувшись, Ивер упала, но почти тут же снова поднялась и сделала очередной шаг.

- Остановись!

Лиор покачал в ладони амулет-льдинку. Та полыхала, словно предчувствуя опасность – горела и переливалась всеми оттенками синего, будто перед погибелью решила показать всю свою красоту.

- Если ты бросишь ее в горн – это убьет меня.

Кузнец хмыкнул, подбросил оберег и чудом поймал его. Он увидел, как тут же дернулась Ивер, думая, что он упадет в огонь.

- Почему я должен тебе верить?

- Думаешь, я не поняла, что тебя хранит оберег солнца? Не считай меня глупой, кузнец.

Лиор засомневался, глядя то на амулет на ладони, то на девушку. Она и вправду изменилась – почему-то замерзала на холодном ветру, хотя, по сути, и сама должна была являться этим ветром, этим снегом.

- Пожалуйста…

Наверное, другой на месте Лиора ощутил бы свое превосходство, когда эта гордая девушка просила не трогать оберег. Но кузнец видел перед собой не униженную, вынужденную умолять Ивер, а ту, которая властвовала над мужчинами и ни перед кем не склонила головы.

- Верни его мне.

В памяти мелькнул обезумевший Вест и его жена, которая утопилась в полынье.

- Прошу, кузнец, не губи…

Она была совсем рядом – у подножия ступенек. Синие глаза блестели, как два родника.

- Прости, бессердечная, - прошептал Лиор.

И разжал пальцы.



***



- Что было дальше, мама? – с тревогой спросила Линн, прижимаясь к матери. – Ивер умерла? Почему кузнец позволил ей умереть?

Та чуть улыбнулась, погладила ее по голове:

- Это еще не конец, малышка, слушай дальше…



***



Льдинка вспыхнула – ярко, прощально, отбрасывая синие отсветы на лицо Лиора. Первым истлел шнурок, почти тут же обратившись в пепел, а оберег все не таял, только горел, пылал перед тем, как исчезнуть навсегда.

Кузнец уже собрался сказать, что девушка обманула его, и обернулся. Слова застряли в горле.

Ивер лежала на снегу, неподвижная, словно статуя. Ветер развевал ее белые одежды и горстями кидал на них снег. Лиор бросился к ней, забыв про льдинку.

- Ну что, не обманула тебя колдунья, - кое-как выговорила она. – Я стала свободной. Смерть ведь тоже свобода?

Кузнец поднял ее с земли, понесся в дом, не замечая, как с волос девушки будто опадает снег – они наливались золотистым цветом солнечных лучей.

- Рано тебе умирать еще, дурочка, - бормотал он, с трудом соображая, что можно сделать. Все-таки Лиор был кузнецом, а не лекарем. – Подожди еще немного, до рассвета потерпи – а там и боги подсобят. Проклятие ведь снято?

Ивер ничего не ответила, только цеплялась тонкими руками за шею мужчины, а из глаз ее катились слезы – лед таял.

- Поцелуй хоть на прощание, кузнец. Пойму, как это – когда не холодно…

Лиор не ответил, торопливо положив девушку на кровать и укутав ее одеялом.

- До рассвета доживешь если – моей будешь, - лихорадочно бормотал он. – Ты только подожди, потерпи, глупенькая… Сердца она разбивать вздумала. Да тебе самой лет-то сколько…

Ивер не услышала ничего из того, что сказал кузнец – она крепко спала.



***



Линн посапывала: сон все-таки сморил ее, да мать и не ожидала другого – сказка была длинной. Осторожно поправив одеяло, она встала с кровати и тихонько вышла.

Снаружи послышался шум, а потом негромкий хлопок двери. Высокий мужчина вошел в дом, стряхивая с черных волос снег, и обнял женщину.

- Здравствуй, Ивер...
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 05 Jun 2012, 20:59

[u][b]Мы падаем вверх.[/b][/u]





[i]Песен, еще ненаписанных, сколько?

Скажи, кукушка, пропой.

В городе мне жить или на выселках,

Камнем лежать или гореть звездой?

Звездой.[/i]



Каждое утро начинается одинаково.

— Моя госпожа!

Спокойно. Пальцы Четверки – утлой лодочкой в кровавом шелке волос, и раздражение – волной гнева. Я дергаю головой, и кропотливая работа служанки – насмарку.

— Кто так делает?! Я тебя спрашиваю, кто?

Девчушка что-то мямлит, комкая передник с четырьмя вышитыми сердцами, и глаза – совиные, огромные и испуганные.

— Поди отсюда.

Четверка – быстрой тенью прочь от света факелов. Зеркальная поверхность отражает надменное красивое лицо – мое. Овальное лицо с изящными чертами: накрашенные красным веки и карие глаза, тонкие черные брови, изломанные в усмешке губы, где помадой посередине нарисовано сердце.

Красная Королева.

Нет, тело в пышном черном с багровым платье – не оглоблей в телеге, но чуть полными формами, что придает ему большую пикантность. Шнуровка корсета затянута так туго, что глубокий вдох – несбыточной мечтой для меня на целый день. Волосы – кровавым пятном на бледном полотне лица, и ветер треплет их, уложенных в высокую прическу, холодя открытые плечи, на которые накинута тонкая белая ткань.

— Госпожа, вас ждут в зале.

На этот раз вместо Четверки появляется Восьмерка – решительно чеканя шаг, что совершенно бесполезно в комнате, где полы устланы алым ковром.

Поворачиваюсь, окидывая взглядом того, кто осмелился торопить меня. Он боязливо косится на меня – худой, как палка, волосы – растрепанной соломой по плечам, водянисто-голубые глазки – искаженным в воде отражением страха.

Я не отвечаю, в последний раз удовлетворенно посмотрев в зеркало. Восьмерка идет впереди, и двое слуг распахивают передо мною высокие двери.

Резное кресло на возвышении пустует – отделанными драгоценностями спинкой и краями подлокотников. Со всех сторон слышатся шепотки, но, когда я оказываюсь на троне, комната – накрытым куполом помещением, мертвой тишиной склепа.

— Госпожа!

Голос – подобострастным шорохом серой крысы, когда тусклые лучи солнца – неясным мутным туманом в витражные окна, отбрасывая на пол неземной нездешний свет, слишком чистый для зала, что утопает во лжи и бесчестии.

— Мы обнаружили шпиона, Королева! Он подслушивал.

Толпа людей расступается, когда трое Семерок волокут к подножию лестницы у моего трона связанную фигуру. Слышатся сдержанные смешки – наслаждением беспомощностью жертвы и своей вседозволенностью.

— И кто же это?

— Тройка Бубен, Королева. Говорят, госпожа, что Бубновый Король решил затеять новую войну.

Я фыркнула: неужели ему мало оказалось недавнего поражения? Обвела взглядом собравшихся. Многие из тех, кто здесь находился, могли бы называть себя доверенными лицами, но таких не было ни одного. Я не верю никому, кроме одного, который был далеко отсюда. Ну, разве что еще Десятке, фигура – застывшее на страже бдительное изваяние, что отмечает взглядом каждый поворот голов собравшихся.

Я лениво поигрываю прядью волос, выбившейся из прически, и смотрю в глаза невысокому сутулому пареньку, чьи волосы – светлое дерево моего трона, а радужка – плененное вокруг зрачков серое облако.

— Ну и что же нам с тобой делать? Неужели успел что-нибудь узнать? – усмешка – болезненным оскалом, скулы костенеют.

Пленник молчит, и я продолжаю:

— Как думаешь, твой Король сильно обидится, если я вдруг прикажу спалить одну из его деревенек, Красный Ромб?

Превосходство – пьянее и слаще любого из вин, осознание своей собственной силы – будоражащим кровь коктейлем.

— Не хочешь со мной разговаривать? Что же. Жалко, что Валет отбыл из замка. Думаю, он бы научил тебя хорошим манерам. Но, думаю, твой Король не расстроится, если ты вдруг не вернешься? Сильные мира сего с удовольствием жертвуют пешками, если придется.

Паренек вдруг поднимает голову, и в глазах, один из которых заплыл из-за роскошного лилового синяка, — пылающим бешенством, яростью, когда сознание не поспевает за эмоциями.

— А вы думаете, что Тройка ни на что не способна? Даже самый слабый из нас может принести пользу, если правильно играть!

А вот это ты зря, мальчик. Мой замок – мои правила. Мои правила – моя игра.

— Все-таки жалко, что Валет так далеко. Он бы помог тебе осознать многие вещи.

Тяжелый скрип – несмазанной телегой по ушам, и солнечные лучи, скрещиваясь, освещают одну-единственную фигуру из нескольких десятков других.

— Я прибыл, моя Королева.



[i]Солнце мое — взгляни на меня,

Моя ладонь превратилась в кулак,

И если есть порох — дай огня.

Вот так...[/i]



Вдох – маленький и еле заметный, потому что черный корсет – ядовитой змеей, стискивающей грудь. Чуть смягчившееся выражение лица – и жесткая усмешка:

— Надеюсь, все прошло успешно.

Держаться.

Потому что глухой черный плащ Вальта, под которым прячется литая алая кольчуга, сверкает на солнце парочкой красных пятен.

— Конечно, моя Королева.

Валет кивком расставляет своих людей по местам в зале, а сам вместе с двумя Десятками приближается ко мне и преклоняет колени. Черные короткие волосы – прямые и гладкие, как меняющаяся гладь воды. Высокий, стройный, выше меня на полголовы, с волевыми чертами лица и вечным спокойствием, когда ничто не может вывести его из себя, разве что… Да не о том речь.

— Я услышал, что вам требовалась моя помощь, госпожа, — кивок – и Валет поднимается на ноги, небрежным движением пальцев приказывая Десяткам встать тоже.

— Ах, мой самый верный слуга… В нашем замке завелась крыса, — милая улыбка почему-то заставляет пленника вздрогнуть и отвести глаза в сторону. А собравшиеся в зале перешептываются.

— Что прикажете, моя госпожа?

Голос низкий, хриплый, сводящий с ума – завораживающими нотками и привкусом опасности.

— Допросить его. И казнить.

Слова – повисшим в воздухе молочно-белым туманом, упавшими на землю металлическими клинками, чей звон продолжает умирать еще долго после падения.

— Слушаюсь, моя госпожа.

Валет склоняет голову передо мной и отрывисто кивает Десяткам, что занимают места за моим троном. Семерки с уважением и страхом поглядывают на легендарного Вальта, потому что его нечасто можно увидеть в замке. Обычно мой самый надежный воин занят где-нибудь вдалеке от дома.

Не останавливаясь, мужчина проходит по всему залу, и воины, натягивая веревки, волокут шпиона прочь от кресла. Я не слышу перешептываний и не вижу взглядов, которыми окидывают меня подданные. Я могу только смотреть, как алым полотном развевается плащ за спиной Вальта, улавливаю шорох ткани по каменному полу и четкий отзвук его шагов – растворяющейся под сводами зала музыкой.

Вечером я устало скидываю туфли на высоком каблуке, опускаясь на кровать, безжалостно сминая баснословно дорогое платье. День за днем – ускользающими, потраченными мгновениями, казнями и спасенными жизнями, заговорами и военными походами, все одно и тоже. Алмаз остается алмазом, с какой стороны на него ни посмотри.

Здесь одиноко. Давно ли я была маленькой девочкой, что готовилась стать Королевой? Да. Нет, мне не так много лет, но сознание, разум – слишком взрослый для обычной девушки. Холод – вечным спутником на пару с одиночеством и безумием.

Король… А что мне до Короля, что тратит свои силы на бесконечные войны с соседними правителями в надежде оттяпать кусок земли? Оставляя свою молодую жену в замке, развлекаться с пленниками и служанками. Взрослый, серьезный мужчина, тиран, что держит меня здесь, будто птичку в золотой клетке.

Мне кажется, зал – пропитанный безумием и страхом, болью и яростью побежденных. Было так сложно привыкать к этому – к бесконечной жестокости – отравляющим холодом, разрушающим душу, неслышным шорохом, вползающим в сердце. Да, сначала было тяжело, да, маской, что скрывает тебя настоящую.

Только вот никто не помнит, что рано или поздно маска срастается с твоим настоящим лицом.

Я ли ломаю губы в жестокой усмешке и с легкостью отправляю на казнь? Меня ли стали бояться больше, чем моего Короля? Я не чувствую себя такой, но знаю, что все это правда.



[i]Кто пойдет по следу одинокому?[/i]

[i]Сильные да смелые головы сложили в поле, в бою.[/i]

[i]Мало кто остался в светлой памяти,[/i]

[i]В трезвом уме да с твердой рукой в строю, в строю.[/i]



— Шин? Шинлеф!

Мальчик с коротенькими черными волосами зовет красивую маленькую девочку, что спокойно плетет венок из полевых цветов. Беленькое платьице чинно закрывает коленки, длинные рыжевато-красные волосы уложены наверх и заколоты дорогими заколками с драгоценными камнями.

— Шин, пойдем, поиграем у ручья? Там пришли ребята! – мальчик улыбается и протягивает ей ладонь, но девочка лишь поднимает взгляд и некоторое время молчит. А потом совсем не по-детски, жестоко улыбается и надменно произносит:

— Хора, я – дочь Королевы, и я не могу позволить себе гулять со всяким отребьем.

В голосе маленькой девочки слышится взрослая брезгливость, что напоминает Хора ее мать.

— Но, Шин, они ждут! Мы же вчера обещали!

— Иди один, Хора, если тебе не противно играть с теми, кто родился от Троек и Шестерок.



***



— Шинлеф, что ты с собой сделала?

Хора с ужасом смотрит на двенадцатилетнюю Шин, что отстригла себе волосы до лопаток и вместо поношенных платьев, что надевала на прогулку, облачилась в длинное парадное, что волочилось по земле и которое ей пришлось поддерживать.

— Хора? Не ожидала тебя здесь увидеть.

Паренек, одетый в не самые чистые штаны, чувствует себя грязью рядом с блистательной Шинлеф, которая останавливается у кареты, ожидая отца.

— Куда вы едете? – спрашивает мальчик, и девочка поджимает губы, будто не желая отвечать.

— Отец хочет посмотреть богатых наследников, чтобы выбрать из них моего жениха.

Хора с горечью взирает на нее, такую повзрослевшую, серьезную, и сердце – расплавленным воском, что тает от нежности к ней.

— Удачи, Шин. И… Возьми это.

Пальцы парнишки сжимают хрупкий красный цветочек. Он протягивает его Шинлеф, и она смотрит на него – изумлением, что плещется в карих глазах, чуть подведенных красным.

— Хора?

Король недоуменно окидывает взглядом цветок, что держит мальчик, и кивает дочери:

— Идем.

Шин поворачивается и, не глядя на парнишку, садится в карету. Хлопок дверцы – выстрелом прямо в сердце, и цветок – смятым бесполезным комком, безжалостно растоптанным равнодушием этой девочки.



***



Она прекрасна, как никогда. Свободная, гордая и властная, и это ее триумф. Сегодня ее первый бал, когда Шинлеф будет представлена, как будущая Королева. В глазах матери – торжество, губы отца кривит самодовольная ухмылка.

Хора в парадном черном костюме стоит рядом с отцом. Ему пятнадцать, и он смотрит на девочку, что похожа на прекрасную кроваво-красную розу, юную, цветущую, манящую к себе глупых бабочек.

Звучит негромкая музыка, и пары кружат по камню зала, украшения – заманчивым блеском в неверном свете факелов. Хора завидует неведомому парню, что уверенно ведет в танце Шин, и ее заливистый смех больно режет по сердцу, оставляя там новую рану.

Когда, когда эта нежная дружба, забота и желание быть рядом переросли в болезненную любовь, что не будет знать ответа? Она – блистательная и свободолюбивая, будущая Королева. А он? Так себе, обыденность, потому что любой теряет свой цвет в свете ее огня.

Смех кружит голову, развевающиеся кровавые волосы заставляют, не отрываясь, смотреть на нее, и Хора чувствует, как сжимается сердце.



[i]Солнце мое — взгляни на меня,

Моя ладонь превратилась в кулак,

И если есть порох — дай огня.

Вот так...[/i]



Сегодня последний день перед тем, как Хора отправится на самые дальние рубежи Червонной страны. Черный плащ облегает тело, как вторая кожа, ворот – змеей обвивает горло, мешая дышать. Хора вдыхает прохладный воздух, слыша звуки празднества – там, внутри дворца, ликование и веселье – еще бы, сегодня Шинлеф стала Королевой!

Ему больно, ему так плохо, что упоительный запах цветущего сада – гнилостной вонью проклятых Пиковых болот, призрачный лунный свет – неверным туманом, лживой надеждой.

Она, смеясь, огненной стрелой вылетает на балкон и по лестнице спускается вниз.

— Ты завтра уезжаешь, Хора?

— Да, моя Королева.

Шин смотрит на парня с удивлением и усмехается:

— Да какая я Королева! Для тебя просто Шин.

— Для тебя я всегда буду просто Хора.

Тихий вздох – в последний раз.



***



Ему двадцать, и сегодня он впервые возвращается домой после почти трехлетнего отсутствия. Сердце уже не стучит, ему все равно, и мысль о надменной девочке, что стала Королевой, больше не вызывает трепета или болезненных спазмов в груди.

Зал залит тусклым солнечным светом, Королева восседает на троне, выслушивая кого-то из советников, и кроме их двоих здесь никого нет. Впереди идет Семерка, и он в тени капюшона следует за ним.

— Позвольте представить – новый советник Королевы, Валет!

Девушка в кресле кивком отпускает собеседника и переводит взгляд на новоприбывших. Она чуть ухмыляется и произносит:

— Не изволите ли представиться, господин новый советник?

Он отодвигает Семерку и подходит ближе, а потом опускается на колени и снимает капюшон. Короткие прямые волосы – гладким шелком на лицо, не давая рассмотреть его черты.

— Встань.

Он медленно поднимается, глядя в пол, а потом смотрит прямо в глаза Королевы.

— Червовый Валет к вашим услугам, моя госпожа.

Забавная штука – судьба. Сердце одного уже остыло, подернулось пеплом, а вот ее – нет, наоборот, оно будто бы согрелось вдали от другого человека и запылало так, как некогда горел он.



***



— Моя Королева, вы звали меня? – Валет останавливается в дверях, склоняясь в учтивом поклоне.

— Да, проходи.

Она взбудоражена, и это заметно сразу. Кровавые волосы распущены, на ней обычное платье красного шелка, и туфли сброшены где-то у кровати.

— Что вы хотели обсудить со мной, госпожа?

Королева смотрит на парня, будто видит в первый раз, а потом очень тихо произносит:

— Хора…

Валет, которого не волнуют боль и мучения, который казнит со спокойной душой, вздрагивает от услышанного имени.

— Завтра будет моя свадьба, и мой муж станет Королем. Я прошу тебя, Хора. Пусть единственный раз, но пусть он будет с тобой.

Нет Красной Королевы Червей и нет надменной Шинлеф, которой уготована иная судьба, нежели ему. Нет жестокого Вальта или нерешительного Хора, есть просто двое, что слишком долго прятались друг от друга.

Время – бесконечно быстрым потоком секунд, что скользят сквозь пальцы, отсчитывая последние мгновения свободы. Одна единственная ночь, которая соединит их, чтобы потом развести – уже навсегда.

Она стонет и подается ему навстречу, и пальцы путаются в гладком плаще и крючках платья. У них нет возможности медлить, а жаль: как было бы расстегивать платье по одному крючку, медленно, сгорая от желания сдернуть его и ощутить жар обнаженного тела?

Но одежда летит вниз, и Хора подхватывает девушку и несет на кровать, покрывает тело поцелуями, вдыхает запах волос и смотрит, смотрит, потому что только сегодня ночью он снова просто юноша, отчаянно и безнадежно влюбленный в свою Королеву.

Ей жарко, слишком жарко, но Шин подается навстречу, прижимаясь к горячему телу рядом, царапая ногтями спину, выгибаясь в его руках, потому что время – неумолимо, быстротечно, как песок сквозь пальцы.

Боль – огненным шаром где-то внутри, но ей плевать, и она стонет, целуя теплые губы Хора, обнимая его и что-то шепча ему на ухо. Он лишь сильнее стискивает ее в объятиях, будто надеясь удержать, будто она всего лишь фантом, лживый призрак лунного света. Поцелуи – соленые от слез Шинлеф, и Хора думает, что это первый раз, когда она плачет при нем. Он обнимает ее, двигается, яростно, быстрее, потому что секунды смешиваются с часами и плывут – желтыми листьями по речной воде.

— Люблю.

Шин шепчет это в сотый раз, будто желая наверстать за все те годы, что прожила без него, и парень молчит, потому что горло внезапно перехватывает и слишком тяжело говорить.

— Запомни – у меня всегда будет лишь один Король – ты...

Утром Хора тихонько прикрывает дверь, не желая будить Шинлеф, потому что сердце не вынесет мучительного молчаливого укора. Он бы все отдал, чтобы стать ее Королем.



[i]Где же ты теперь, воля вольная?[/i]

[i]С кем же ты теперь ласковый рассвет встречаешь, [/i]

[i]Ответь?[/i]

[i]Хорошо с тобой, да плохо без тебя,[/i]

[i]Голову и плечи терпеливые под плеть, под плеть.[/i]



Мне двадцать пять лет, и я чувствую, что сердце – израненным комком в груди, мешает дышать. Валет сводит меня с ума, а я не могу позволить себе и лишнего взгляда в его сторону – мой Король не дремлет.

Жестокий и беспощадный, он казнил уже человек пять, потому что ревновал их ко мне и искал повода устранить противников. Ночь, что мы провели с Хора, осталась там, пять лет назад, в тишине лунной ночи, когда я еще была Шинлеф.

Он безукоризнен в исполнении своей работы и еще ни разу мы не оставались наедине. Мне кажется, будто Валет избегает меня, боится чувств – песка на дне быстротечной реки, что готов всколыхнуться от малейшего движения.

Дни сменяются днями, мой Король опять отбыл воевать, и мысли о Валете не дают мне покоя. Все время, что я могла быть с ним, я потратила на глупую гордость и самолюбие, не замечая того, кто сгорал от любви рядом со мной: два шага в сторону, поворот головы, взмах рукой – как я не смогла этого заметить?

Когда Валет рядом, я еще могу сдерживать себя, зная, что он в безопасности. Но во время его заданий я не нахожу себе места – осенний лист, что кружит ветер, переворачивая его, как придется. Я замечаю алые пятна на всегда наглухо застегнутом черном плаще, и в душе что-то рвется, но Валет стоит на ногах, а значит, его жизнь вне опасности.

— Вы звали меня, Королева?

Он возникает на пороге беззвучно, как и всегда. Я жестом приглашаю его присесть, и Валет, склонив голову, располагается в кресле, устало прикрывая глаза. Только при мне он может позволить себе быть таким: не всесильным воином, как думают другие, а обычным человеком.

Я распахиваю плащ, и Валет дергается, пытаясь встать.

— Не надо, госпожа. Лекари посмотрят мои раны.

Но мне плевать, и я сама перевязываю ему бок какой-то тряпкой, бывшей когда-то платьем. Он пытается вырваться, упрямо не глядя на меня, а я касаюсь рукой подбородка и вынуждаю приподнять голову.

— Не надо, Хора.

Валет смотрит на меня так, будто я проткнула ему сердце. Мое собственное от этих слов тут же колет, и лезут воспоминания о единственной ночи, проведенной вместе.

Я заканчиваю перевязывать рану, и Хора рывком встает. Я смотрю ему в спину и считаю: один, два, три…

— Запомни, Шинлеф.

Низкий хриплый голос – дрожью по коже и раскаленным металлом в кровь.

— Когда-нибудь я стану твоим Королем.



[i]Солнце мое — взгляни на меня,

Моя ладонь превратилась в кулак,

И если есть порох — дай огня.

Вот так...[/i]
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06

Unread postby Lumino. (архив) » 10 Jun 2012, 01:00

[u][b]Затянись мною[/b][/u]



[center][i]Затянись мною в последний раз,

Ткни меня мордой в стекло,

Дави меня, туши мою страсть -

Буду дымить назло...

Боль на фильтре грязным бурым пятном -

Все, что мне от тебя останется.

Урна - мой будущий дом,

И вряд ли мне там понравится.[/i][/center]



Подойди ко мне. Нет, я не изменилась – все та же маленькая девочка, что была ранее. Немножко более гордая, чуть подросшая. Я научилась лгать, ты стал жестким, как хлыст… Но мы не поменялись. Внешне – да. Внутри – нет. Там все осталось так, как было когда-то.



Подними руку. Прикоснись к щеке, отведи прядь волос со скулы – они стали виться в последнее время. Наверное, потому что я собираю их в хвост, а еще идут дожди, и от влаги кончики чуть загибаются. А еще волосы отросли – тебе никогда не нравились короткие, верно? Теперь они почти доходят до лопаток. Только вот некому держать их в ладони и пропускать сквозь пальцы…



Посмотри мне в глаза. Что ты видишь? Скажи, не стесняйся. Мы так долго врем друг другу, что можно уже целую книгу написать – книгу нашей с тобой полуправды и недолжи. Ты можешь оскорблять меня, кричать, материться – глаза не могут лгать. Скажи, видишь ли ты в них ту любовь, что была раньше? Заметишь ли нежность, пусть она и спрятана глубоко на дне?



Обними меня. Крепко, прижимая к себе, почти до боли, так, как всегда обнимал. Стисни пальцы в своих, чтобы побелели. Твоя? Нет, уже давным-давно нет.



Что же ты делаешь здесь, в моей квартире, когда снаружи уже зажглись тусклые фонари и теплый июньский ветер раздувает занавески? Зачем ты здесь? Напомнить мне о прошлом. Вновь и вновь возрождать в памяти то, что было раньше.



Мы оба виноваты в том, что потеряли друг друга. Мы оба этого хотели.



И это не мешает обоим жалеть об этом.



Поцелуй меня. Медленно, спокойно, так, словно ничего не поменялось. Будто я по-прежнему твоя, единственная, самая любимая. Позволь мне хоть на одну ночь поверить в эту ложь. Пусть будет больно потом – точно будет, я знаю – но сейчас… Сейчас я хочу только одного: вновь обмануть себя, вновь почувствовать то, что было раньше.



Как там пелось в одной песне? [i]«Before I let you go, give me just one more night to show you just how I feel».[/i] Именно этого я и желаю.



Отпусти себя. Я знаю, ты можешь быть и страстным, и нежным, и торопливым, и медленным… Позволь себе опустить щит, который ты держишь – я ведь так и не пойму, что с тобой происходит: жалеешь ли о прошлом или давным-давно утешился с другой?



Помоги мне. Пожалуйста, не отвергай. Только сегодня, я не прошу о большем. Завтра ты можешь уйти к другой. Послезавтра игнорируй меня. Забудь о моем существовании через месяц.



Но сегодня будь моим.



Посмотри на меня. Сейчас, пока страсть еще не успела вскружить тебе голову и разум остался холодным. Я все такая же, слышишь? Я ничуть не поменялась после того, как нашу пути разошлись. И прости меня, пожалуйста, прости. Прости мне сегодня все, что будет этой ночью.



И это тоже – я не могу не сказать – я люблю тебя. Черт, я все еще тебя люблю, хоть и кажется, будто мне абсолютно все равно.



Тепло ли тебе в твоем мире? В моей реальности холодно. Здесь нет розовых замков и радуг, здесь сыро и тускло, как промозглым октябрьским днем. Здесь идут дожди, и эта земля уже давно не видела солнечного света.



Луна сияет не хуже солнца – так подари мне этот свет. На одну ночь вырви мой мир из мглы.



Дай мне воздуха. Я задыхаюсь, я не могу больше так – одна, одна, одна… Кажется, если со мной что-то случится – никто не будет об этом знать. Сгину – и будто никогда и не было меня на этой земле.



Спаси меня.



Разорви к черту эту рубашку. Я не виновата, что пуговицы слишком медленно расстегиваются. Подожди, стой, позволь мне самой…



Не отводи взгляда. Пожалуйста, смотри на меня, смотри, запоминай. Я хочу, чтобы эта ночь не стала одной из череды одинаковых. Я хочу, чтобы она осталась в памяти, потому что она последняя.



Сколько их было, будто бы таких же ночей? В этой самой квартире, на этой кровати, с алкоголем или без, с признаниями в любви и моими же слезами, криками, истериками? Много, я даже не сосчитаю, наверное. И не хочу считать.



Будь моим. В этот последний раз, когда на утро мы разойдемся чужими людьми, которых ничего не связывает. На несколько часов – пока не придет рассвет. Завтра не может не наступить, но оно может подождать. Время не остановить, но с ним можно схватиться, замедлить, заставить подождать совсем немного, самую малость…



Отдай мне себя. Подари всю свою нерастраченную нежность. Проведи рукой по коже, так, чтобы мурашки по спине побежали – знакомое, до боли знакомое ощущение. Я не стану закрывать глаз, мне не позволено этой роскоши.



Поцелуй меня. Я все-таки отведу взгляд, потому что пронзительно щемит сердце, оплавляется, плачет раскаленным льдом, который тает. На глаза наворачиваются слезы, я смотрю в сторону – не хочу, чтобы ты видел меня такой.



Сожми пальцы в своей ладони. Да, крепко, чтобы больно стало, чтобы понять – это реальность. Сейчас, здесь, в моей квартире исчез туманный дождливый октябрь. Снаружи июнь, там тепло и ветер тихонько колышет желтые занавески. Здесь ты, и я не плачу, из последних сил запираю эту боль внутри, глубоко, на самом дне – она останется мне на утро, когда тебя не будет рядом.



Прикоснись губами к шее. Совсем легонько, будто перышком провели. Заставь меня посмотреть тебе в глаза – голубые, зеленые, я до сих пор не знаю – поверни лицо к себе. И двигайся, ничего не жди – я прошу.



Пойми, что времени у нас нет. Оно утекает сквозь пальцы, мелкий серый песок, нагретый солнцем. Солнце, солнце, ты сам как солнце – так свети, грей, оплавляй меня, только не останавливайся, нам не доведется встретиться еще раз.



Останься. Я никогда не произнесу это вслух, потому что сказка закончится с рассветом, когда тусклое летнее солнце встанет над крышами. Я как Золушка, правда, моя ночь только начинается, но финал будет таким же.



Дыши мной. Сегодня, пока еще можно смотреть друг другу в глаза, угадывая то, что никогда не будет сказано. Двигаться, задыхаться, потому что в комнате слишком мало воздуха, хотя открыт балкон, и все равно – душно, душно… Таять от этой нежности, будто свеча, которая слишком долго горит и все никак не погаснет.



Люби меня. В последний раз, отпуская себя, позволяя эту слабость, малодушно отговариваясь тем, что больше этого никогда не будет. Обмани меня или скажи правду – я уже не знаю, где здесь истина, потому что она потерялась где-то под потолком, заблудилась в лабиринте эмоций, и чувства взяли верх над разумом.



И все же – скажи. Скажи, что любишь. Смотри мне в глаза и солги, пожалуйста. Это будет нетрудно – произнести три простых слова, пускай они уже и не являются правдой.



Возьми меня за руку. В горле будто комок застрял, и я не могу говорить, а из глаз все-таки текут слезы – как всегда. Все это слишком пронзительно, слишком отчаянно, слишком нежно. И слишком похоже на правду.



Засыпай. Через несколько часов будет рассвет.



Уходи. С первыми лучами, пока я еще буду спать.



Останься. Если сможешь.



[center][i]Серым пеплом осыпятся вниз

Те мечты, что не сбудутся никогда.

Меня вряд ли раскурят на бис,

Шанс если и есть, то один из ста.

Тебе травиться никотином моим,

Тебе кашлять моими смолами.

Выдыхай скорей мой последний дым

И закрывай окно, а то холодно.[/i][/center]



[right][i][size=2]Текст песни принадлежит Noize.[/size][/i][/right]
User avatar
Lumino. (архив)
 
Posts: 3
Joined: 07 Apr 2013, 00:06


Return to Mikata archive, Ranma fanfics

Who is online

Users browsing this forum: Google [Bot] and 2 guests

cron